Петр Столыпин. Последний русский дворянин

На этом плодотворную работу 1-й Государственной думы можно было считать оконченной. Опасения вдовствующей императрицы Марии Федоровны, заявившей, что «Дума – это похороны монархии», не подтвердились. Монархию тогда еще было кому защитить. Первая страница российского парламентаризма была перевернута железной рукой нового премьера с университетским образованием. «Дума народного гнева» приказала долго жить.

Ставки сделаны, ставок больше нет

Как пишет в своих воспоминаниях Извольский, «Столыпин был застигнут врасплох назначением на пост председателя. Он работал с величайшей искренностью, подготовляя возможность образования коалиционного кабинета, в котором был готов занять второстепенное место под руководством человека, пользующегося доверием Думы, но не считал себя достойным принять роль главы правительства. Момент был слишком критический, чтобы с его стороны было проявлено какое-либо колебание, и после аудиенции у императора на следующий день после роспуска ему ничего не оставалось, как принять возлагавшуюся на него тяжелую обязанность».

Бывший премьер Витте понимающе воспринял назначение Столыпина, однако пророчески изрек: «Государь не терпит никого, кроме тех, кого считает ниже себя. Стоит кому-то появиться на вершок выше императорского стандарта, берет ножницы и подстригает. То же будет и со Столыпиным».

Этого не мог не понимать и сам потомок муромских воителей. Нескольких месяцев в царскосельских коридорах ему хватило, чтобы избавиться от радужных иллюзий и постараться разобраться в том, что даже второй человек в государстве мало что сможет, не имея нормальной команды исполнителей – правительства. Работоспособного кабинета, который не будет заглядывать в рот монарху и подкладывать коллегам канцелярские кнопки на кресла, а займется наконец реальными делами. Вряд ли Столыпин был «застигнут врасплох», Извольский явно преувеличивает. После ухода Витте равноценных фигур на царскосельской доске не было. В свите только и разговоров было о Столыпине, о которого сломала хребет поволжская «революционная ситуация», и Коковцове, умевшем находить общий язык с любым окружением и не претендующем на собственную политическую роль. Однако Столыпин был ярко выраженный монархист, не скрывавший своих взглядов на сохранение династии и укрепление ее давно назревшими реформами. Как ныне принято говорить, саратовский эксгубернатор имел харизму, а главное – успех во всех делах, которые начинались под его руководством. Да и на тот момент врагов при дворе у него практически не было – просто потому, что пока еще неоткуда им было взяться. Негласный титул «самого молодого» на каждом из занимаемых постов преследовал Столыпина до конца жизни.

Следует заметить справедливости ради, что за саратовца сыграло еще и то, что как раз весной эсеры практически свернули террористическую деятельность в городах и «бунташную» в деревне в ожидании кардинальных изменений в верхах и прихода к власти левого правительства. Спад революции также был поставлен в заслугу новому энергичному министру, который сумел переломить ситуацию в губернии, а теперь она на глазах менялась в империи.

К тому же именно Коковцова пронырливые французы, опасаясь за возврат в ходе политического кризиса своего займа, хотели бы видеть премьером. А в этом случае император уже посчитал несколько неприличным иметь у себя второе лицо в государстве, которое проталкивает в кресло другое государство. Так что, вероятнее всего, выпускник питерского физмата заранее предполагал свой взлет и морально был готов к нему.

В ходе обсуждения с самодержцем своего назначения он поставил условие: кресло премьера займет, если царь отправит в отставку двух наиболее одиозных и реакционных министров в кабинете Горемыкина – главноуправляющего землеустройством и земледелием Александра Стишинского (крайне правый, член черносотенного «Русского собрания» и «Бюро для взаимной осведомленности и совместных действий правых деятелей») и обер-прокурора Святейшего синода князя Алексея Ширинского-Шихматова (глава «Бюро», протеже самого воспитателя царя Константина Победоносцева). Оба не только вызывали резкую антипатию в Думе, но и являлись «бревнами» на пути его будущих реформ. Аграрные вопросы невозможно было решать с дуболомным противостоянием «птенца Плеве» Стишинского, а князь просто не в состоянии был осознать необходимость любых изменений в стране и висел бы мертвым грузом на ногах любого главы правительства. Как заметил царю сам Столыпин: «Угрозу мирной жизни нельзя устранить, пока на дела управления, а следовательно, на судьбы страны будут оказывать влияние люди, по воспитанию – вахмистры и городовые, а по убеждению – погромщики».