Петр Столыпин. Последний русский дворянин

После крушения июньских надежд на создание кадетского кабинета всем стало ясно, что роспуск Думы – лишь вопрос времени. Требовалось лишь соблюсти приличия и формальности, которые были четко продуманы Столыпиным с Коковцовым. Горемыкин в интриге фактически не участвовал – он мыслями был уже у себя на даче в Сочи.

Приличия выразились в решительном «правительственном сообщении» от 20 июня о недопустимости отчуждения частной земельной собственности, что, по сути, выбивало почву из-под основной идеи либеральной программы и провоцировало кадетское большинство на резкие телодвижения и раскол в самом парламенте. Те заглотили приманку и отозвались «контрсообщением» стране от имени Думы, в котором заявили о незаконности действий правительства. Однако за ее умеренный тон проголосовали только 124 кадета и больше никто, даже союзники-трудовики. Все требовали «максимальной революционности», таким образом глупо подставив под удар Думу. Хуже того, 4 июля они уже вынесли аграрный проект на рассмотрение парламента, что явилось открытым вызовом существующей власти. Вот он, вожделенный формальный повод.

На заседание примчался сам Столыпин и в министерской ложе тщательно конспектировал истерические выпады левых в адрес правительства для доклада царю. Милюков рвал на себе волосы – кадеты упустили возможность задержать обсуждение проекта по формальным мотивам и сами вложили меч в руки своих врагов.

Проправительственная газета «Россия» вышла с заметкой о том, что «немыслимо верить либеральной буржуазии, будто она без репрессий справится с крайними течениями», уж лучше «репрессивные меры», нежели согласие на «крайние программы».

Даже в самой фракции не было единства. Муромцев намекнул в узком кругу, что не желал бы состоять в одном правительстве с Милюковым (он еще надеялся на чудо).

Столыпин, можно не сомневаться, как надо доложил в Царском Селе о думском разгуле, заметив, что иного пути, как разослать господ парламентариев по домам, он не видит.

Царь, которого давно уже занимала эта мысль, понял, что повода лучше не придумаешь, и дал карт-бланш министру на разгон. На той же встрече царь и поставил в известность Столыпина о своем намерении сделать его следующим председателем правительства с сохранением за ним поста министра внутренних дел. Маловероятно, чтобы тот был осчастливлен этим выбором. Пост премьера в нынешней ситуации был не просто самоубийственным – человек, ставший «первым после Бога», должен быть готов к тому, что обрящет для себя равную ненависть как левых, так и правых. Тем более столь «чужой» для Царского Села, как саратовский помещик, и совершенно «чужой» для либеральной Думы, как «палач» из МВД. Однако Столыпин отдавал себе отчет, что хоть что-либо изменить в России и сделать то, что он намечал, экспериментируя в поместьях и на губернаторском посту, можно было только во главе правительства. Взяв на себя всю ответственность за последствия будущих реформ. Ну и с надеждой на Бога, конечно. Как же без Всевышнего в таком святом деле.

Был еще один вариант – на пост премьера рассматривался известный земец, многолетний председатель Московской губернской земской управы Дмитрий Шипов. Однако он в свое время отказался войти в состав правительства Витте в качестве государственного контролера, а теперь ставил условие работать только с кадетским кабинетом. При этом категорически был против разгона Думы. Пусть она абсолютно нерабочая, но какое ни есть, а народное представительство. Без него нельзя. Ошибки же потом исправим.

Николай II принципиальных позиций не терпел, а что-либо против разгона Думы вообще слушать не хотел. Уж лучше саратовский помещик, чем «белая ворона» из парламента.

Донельзя встревоженный Муромцев позвонил 6-го вечером Столыпину, пояснить свою позицию при принятии «контробращения». Петр Аркадьевич не отказал себе в удовольствии «отлить пулю» несостоявшемуся премьеру – ничего-ничего, мол, голубчик Сергей Андреич, разлюбезный вы профессор римского права. Мы, дескать, с вами обсудим сие в понедельник, 9 июля, когда я приду выступить в Таврическом. То есть после дождичка в четверг – лежащий в кармане указ о роспуске был датирован 8 июля. Здесь вам не Рим.

Горемыкин тоже плясал от радости. Наконец-таки «болтунов» разгонят. Но, зная царя-флюгера, которого могли запросто переубедить Трепов с Фредериксом, опасавшиеся всплеска революции после разгона Думы, в пятницу вечером приехал домой, наглотался веронала для глубокого и здорового сна и строго-настрого запретил себя будить. Проспал ровно сутки, а проснувшись и сладко потягиваясь, узнал, что не только ненавистная Дума канула в Лету, но одновременно с ней царь упразднил правительство и самого Горемыкина как его председателя.