Пять портретов (Повести о русских композиторах)

И этот сегодняшний злой день абсолютного молчания тоже понятен. Переутомление. Ведь ещё не окончив оперу, он видел галлюцинации. Это ещё не такая дорогая расплата — один злой день. Надо его пережить, и всё.

Один ли день? А не последуют ли за ним другие, такие же? И не бывает ли так, что целые дни, заполненные трудом и вдохновением, тоже оказываются напрасными и целая опера, за исключением отдельных отрывков, неудачна? В «Орлеанской деве», может быть, только ария Иоанны, её прощание с родным селением, высока, подлинна. А все другие оперы, до «Онегина» и после него, — разве он доволен ими до конца? Всё же он не считает напрасными потраченные месяцы и годы. Не всё непременно и всегда должно удаваться, и совсем не обязательно, чтобы каждое новое произведение было лучше предыдущего. Да это и невозможно. Но ты сам не имеешь права сомневаться. Ты отдаёшь всего себя ради нескольких страниц. Да что страниц — ради одной фразы. И говоришь себе: «Я верю, это будет лучшее изо всего!»

Бывает, что поражение потом приводит к победе. Может быть, неудача «Орлеанской девы» (а с какой любовью он трудился тогда!) привела к удаче «Пиковой дамы»? Именно потому, что с любовью трудился. Нет, неудачи не страшны, страшно молчание. Страшно, что оно будет длительным. Нет, этих мыслей и допускать нельзя.

2

Собиралась гроза. В комнате было темно, только выделялись портреты на стенах: Рубинштейны, Балакирев, Стасов… Зажигать свет не хотелось. И книгу он оставил: не привык читать по утрам.

Если нельзя ни работать, ни гулять, если нельзя уснуть, можно вспоминать. Но — не всё. Есть воспоминания болезненные — их лучше избегать. Да и приятные — не всегда приятны: хорошо, что было, и жаль, что прошло. Но есть поучительные воспоминания — с ними связано неприятное, но это было преодолено. И тебя утешает сознание, что ты сумел избавиться от препятствий, помех, собственных заблуждений. Богачу не страшно вспоминать о прошлой своей бедности, напротив. Так же легко вспоминать и о собственной безвестности, о робких шагах, о друзьях, которые поддерживали, о врагах, которым не удалось тебя уничтожить.

Давно прошло то время, когда он предлагал свои сочинения издателям и театрам. Теперь от него ждут новой музыки. Но слава пришла к нему не сразу: любители да и просто публика признали его раньше, чем сами музыканты и критики, — плохой, по их мнению, знак! Мелодии «Зимней дороги»[75] уже напевали на улицах Москвы, а критика встретила её более чем сурово. «Консерваторский композитор г. Чайковский совсем слаб», — это писал едкий Цезарь Кюи, убеждённый противник всего консерваторского. Но жестокий отзыв всегда причиняет боль, даже если сознаёшь его предвзятость.

А потом всё изменилось, и он уже уставал от своей популярности.

«В чём ваша особенность? — спрашивали его и за рубежом, и в России. — Что вы хотите сказать вашей музыкой? Какие идеи руководят вами?» — «Да я сочиняю без всяких предвзятых идей». — «Но у вас есть же какое-то направление? Как вы пришли к нему?»

Он уклонялся от ответа либо отвечал равнодушно и обстоятельно. Порой ему хотелось сказать: «Оставьте меня! Вы всё найдёте в самой музыке». Но так отвечать не принято.

Какая была пестрота вкусов, мнений, теорий! В каждой группе — свои авторитеты, свои боги. И у него были свои кумиры, но они не повели его за собой. Пока он учился в консерватории в Петербурге, этим кумиром был Антон Рубинштейн. Когда же началась самостоятельная московская жизнь Чайковского, его первые шаги направлял Николай Рубинштейн, директор консерватории, замечательный музыкант, педагог, организатор. Направлял? Скорее пытался направлять. Чайковский во всём сохранял самостоятельность. Николай Григорьевич заботился о нём. Но как неудобна была эта московская жизнь рядом с Рубинштейном и как иногда тяжёл он сам с его широтой, чисто московским шумным хлебосольством, своеволием, честолюбием, как подавлял своей деспотической дружбой и начальническим авторитетом.

Иногда в добрые минуты Николай Григорьевич сам просил критиковать его, да пожёстче. Но доводов Чайковского не принимал:

— Странные вы люди, господа! Если вы мне целиком доверяете, значит, не справляетесь сами. Стало быть, должны повиноваться тому, кто знает дело лучше вас. У меня целое государство — оркестр, преподаватели, ученики, — я должен быть здесь царём по крайней мере!

— Вот как, царём!

— Да о чём мы говорим, не понимаю!

— О том, что без доброты, доверия, терпения нельзя управлять людьми.

В глазах Рубинштейна сверкнула молния. Он оставил за собой последнее слово:

— О доброте мы уже слыхали. Это палка о двух концах.

Он внезапно изменился, словно постарел. Линии его крутого лба обозначились резче. Чайковский подумал, как ему, должно быть, трудно приходится. И вспомнилось всё лучшее в Рубинштейне.

Таким он видел его и сейчас.

Вот они, портреты: Стасов, Балакирев…

Ларош и теперь ещё поминает недобром «Могучую кучку».

— Что у тебя общего с этой компанией?

Много общего. Но Ларош этого не понимал.

— Все хотели завербовать тебя в свой лагерь.