Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

Все было не совсем так. Я начал писать роман до того, как познакомился со своими коллегами по «Медгерменевтике», в 1987-м году в Праге. Я хотел весь роман написать пером и тушью на плотных листах ватмана. Очень красивым почерком, не делая никаких пометок и исправлений. Роман задумывался как шедевр графического письма. Выдержал я где-то восемь листов в таком режиме, потом начал исправлять и решил, что если уже в текст вкрались исправления, то проект «обрушился». И я про него забыл на три года. Тогда уже с «Медгерменевтикой» мы часто устраивали выставки в Европе. И в Милане я неожиданно встретил своего коллегу и друга Сережу Ануфриева. Жили мы в прекрасном отеле «Арена» возле древнеримских руин. Однажды, очень развеселившись, я стал рассказывать Сереже план романа. Роман не предполагался комическим, но рассказ поверг нас обоих в состояние смеховой истерики. В какой-то момент мы решили, что напишем его вдвоем. Мы покупали в разных городах красивые блокноты, постоянно писали роман в разных местах на протяжении почти десяти лет. Видимо, мы хотели написать то, что называется «большой русской литературой». Понятно, такие романы принято писать именно в Италии или Швейцарии, а мы как раз в этих странах тогда и находились. И наша тоска по родине выплескивалась на чужбине на страницы блокнотов. Параллельно мы всем нашим друзьям устраивали чтение свеженаписанных глав.

Эти блокноты сохранились?

Конечно. Я надеюсь когда-нибудь продать их на аукционе за баснословные суммы.

А как сочетаются в вашей работе картинка и текст?

Иногда, просто для разгона что называется, рисуется картинка, потом делается подпись, затем подпись разрастается, переползает на соседнюю страницу, начинает жить сама по себе, поскольку текст подобен плесени или грибообразной структуре – он самовоспроизводится.

Эти практики связывают с московской концептуальной школой, с поколением Ильи Кабакова, Андрея Монастырского, вашего отца Виктора Пивоварова. Как вам кажется, вы ушли от московской концептуальной школы?

Мы не стремились к сепарации, а хотели максимального «слипания».

В 1990-е вы стали частью неофициальной культуры?

Про девяностые лучше начать немного раньше, с 1980-х. Я курсировал между Москвой и Прагой, при этом в Москве мы с мамой в основном жили в Переделкино. Там было очень интересно, потому что я вырос в «недрах» того, что когда-то называлось «московской неофициальной андеграундной культурой». Все уже произнесенные имена: Пивоваров, Кабаков, Монастырский, а также более старшее поколение: Игорь Холин, Генрих Сапгир, Юрий Мамлеев, – это был большой круг, включающий несколько поколений художников и писателей. Но при этом мне было интересно общаться и с представителями официальной советской культуры. В свое время подружился с Арсением Тарковским на почве игры в шахматы, бывал в доме Валентина Катаева. Мир «советских великолепных старцев» меня тоже очень впечатлил. Конечно, совершенно отдельной вехой стоит «полет в космос», где руководителем был Борис Ельцин, а «космонавтами» – все бывшие жители СССР. Кто-то переживал «полет» как полную катастрофу, кто-то – как праздник и эйфорию.

У вас в разных текстах возникает персонаж следователь-старик, почему?

Можно вспомнить о прекрасных давних временах, когда я был частью группы «Инспекция “Медицинская герменевтика”», где мы называли себя «инспекторами», что очень близко к понятию «следователь». Как говорил Зигмунд Фрейд, «главная задача человека – это исследование». И такая фигура, как следователь, непосредственно находится между исследователем и следом. Следователь – это не совсем субъект, это не совсем исследователь, между ними есть большая разница. Следователь – это уже некий субъект, превращающийся на наших глазах в объект. Самый известный пример такого превращения – Шерлок Холмс. Мой герой понимает, что на самом деле его нет, он – всего лишь литературный персонаж, продукт коллективного мышления, с одной стороны, уставшего от жанра детективов, а с другой стороны – осознавшего их неизбежность и бесконечность.

У вас наверняка же была амбиция добавить нового «великого следователя» в галерею известных сыщиков? Шерлок Холмс, Эркюль Пуаро…

Это такая безнадежная амбиция, как и все мои прочие. С одной стороны, она огромная, с другой стороны – без упования ее как-то не осуществить. Да, можно сказать, что этот герой – «тень» всех этих сыщиков.

Фигура следователя появляется у вас впервые еще в сборнике «Свастика и Пентагон»?