Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

Я однажды попробовал написать то, что называется «литературой». Какую-то сочиненную вещь, не эссеистику. Я даже думал, пока этим занимался, что это будет роман или повесть. Когда закончил, то с изумлением понял, что повесть получилась очень небольшая по объему. У меня даже было желание ее увеличить каким-то образом. Это была дурацкая затея, потому что любая последующая фраза там оказывалась лишней. И я понял, что у каждого – свои способности и склонности, у меня голова работает небольшими объемами.

О жанре «биографии».

Я без большой любви отношусь к жизнеописаниям, потому что мне кажется, что, если человек что-то создает, он интересен тем, что делает. Если это музыкант – тем, что он сочинил, сыграл, спел, записал. Копаться в его жизни: с кем он жил, с кем разошелся, сколько у него детей – ну какого черта все это нужно? Это все за пределами того, что он сам хотел до людей донести. Сейчас мы живем в каком-то вывернутом наизнанку мире, где в первую очередь интересны именно эти вещи. Мне это противно. Я давно живу, меня воспитывали иначе.

Иногда я высказываюсь публично о действиях власти, о вырубке лесов в Подмосковье, о ситуации с бездомными животными. Пишу, когда понимаю, что мое вмешательство, возможно, что-то изменит, получится обратить внимание на происходящее, собрать какие-то средства, кому-то или чему-то помочь. Или, это реже, когда я бываю несдержан, зашкаливают эмоции, а уровень происходящего идиотизма настолько переливается через край, что смолчать просто не получается. Дня через два думаешь: не обязательно было выступать, тем более что дело не сдвинулось с мертвой точки.

Общественное мнение меня мало волнует. Я не червонец, чтобы всем нравиться. Во-вторых, я не готов ради того, чтобы кому-то понравиться, менять свою точку зрения. И так было всегда. Просто за последние 5 лет людей довели до состояния сумасшествия – путем того, что на них все время орут из телевизора, и как правило, – ахинею. Ни один человек такого выдержать не может. Все говорят, что телевизор не смотрят, но он работает – его можно не смотреть, но он бухтит в углу.

Меня пугает количество вранья, которое нас окружает и которое становится все более агрессивным. Говорить то, что думаешь – это право и обязанность любого нормального человека. Меня гораздо больше удивляет человек, думающий одно, а говорящий другое. Ему потом придется платить за это. Или его детям, если не ему. Что касается «оппозиции» – я не очень понимаю, что это. Я никакой не оппозиционер, я за здравый смысл. Когда он на моих глазах рушится, у меня это вызывает раздражение.

О новой жизни «Смака».

Когда в 1991 году мы только начинали делать «Смак», тогда было такое ТВ, как сейчас – YouTube. Можно было делать все что угодно: никаких рамок, никаких ограничений перед нами не ставили. Я приглашал кого хотел, мы говорили о чем хотели, поэтому мне было весело и интересно. Постепенно все это дело «сужалось», «замыкалось». Потом я устал от всего этого и передал «штурвал» Ване Урганту, который еще 12 лет вел передачу. Но под конец это было уже совсем тяжело. Скучно, когда тебе говорят, кого надо снимать, а снимать нужно какого-то артиста, потому что завтра выходит сериал, где он играет. А он мне совершенно не интересен! И какого черта я должен приглашать его в свою передачу? Сейчас я чувствую себя с абсолютно развязанными руками.

Про взаимоотношения с интернетом.

Иногда я слушаю в YouTube музыку, иногда смотрю программы. Вообще я там нечастый гость. Меня удручает то, как интернет пожирает время. Это что-то невозможное и неуправляемое. Ты пришел домой поздно, ответил на письма, потом заглядываешь в ленту Facebook «на пять минут». Оп! – два часа пролетело! Это катастрофа, часы, вычеркнутые из жизни.

Страхи.

Я стараюсь не бояться вещей, которые от меня не зависят, потому что это бессмысленно. В мире в любой момент может произойти черт знает что. И я не могу на это повлиять. Кто-то из родных может заболеть – тут я тоже бессилен. Хотя я очень хочу, чтобы этого не произошло. Все остальное меня не пугает.

Про митинги.

Я их не люблю. Я считаю, что у меня есть возможность высказаться своим способом, необязательно идти в толпе.

Про памятник Калашникову.

Памятник Калашникову[19] – это просто бездарная скульптура, к сожалению. Мне все равно, кто там, я ничего не имею «против» Калашникова, как не имею ничего «за». Если правительство считает, что Калашников заслужил увековечивание в центре Москвы, хотя с моей точки зрения это несколько странно, – ради бога. Но сделайте вы это искусством! У нас есть талантливые скульпторы, зачем же ставить такое «бандитское надгробие»!

Отказ от эмиграции.

В 1979 году сотрудники Органов мне на это намекали: надо как-то определяться, «с кем вы, мастера культуры?». Я не мог об этом даже подумать, представлял, что в этом случае ждет моих родителей. Такой «радости» я им доставить не мог. Слава богу, что никуда не уехал.