Pioner Talks. 30 разговоров сегодня о том, что ждет нас завтра

О цензуре на родине.

За всю свою литературную деятельность я лишь несколько раз слышал от людей, что я написал то, что не должен был писать. Например, у меня есть рассказ, который называется «Сирены». Его действие происходит между днем памяти жертв Холокоста и днем памяти солдат, погибших в израильских войнах. В эти дни у нас звучат сирены, во время которых надо стоять не двигаясь. В моем рассказе дети пытаются побить одного из ребят, и протагонист пользуется звуком сирены, чтобы в последний момент убежать от обидчиков. И ребенок этот думает, что главная задача сирен – это спасать слабых от сильных, и что если бы во время Холокоста были такие сирены, то все нацисты бы стояли по стойке смирно, а евреи могли бы сохранить себе жизнь. Эта история попала в список чтения для школьников, и очень многие учителя отказались ее преподавать. По их мнению, эта история оказалась неподходящей. Они утверждают, что в этом рассказе протагонист нарушает одно из главных табу в израильском обществе – он не стоит смирно во время сирен. Автор же, то есть я, относится к несчастному мальчику с теплотой, говорит о нем как о положительном герое и не осуждает его. Одна из учительниц, которая возглавила «крестовый поход» против этого рассказа, сказала: «Мои ученики даже не знают, что у них есть выбор, что у них есть возможность двигаться во время сирены». И я сказал ей: «То есть ты пытаешься объяснить мне, что мы пытаемся выработать у них павловский рефлекс, что они должны совершенно бездумно стоять во время сирены, а не совершать осмысленный выбор, влиться в эту традицию?» Мне кажется, что рассказы существуют не для того, чтобы нас обучать или воспитывать. Мне кажется, что они существуют для того, чтобы давать нам возможность почувствовать, подумать. А еще они существуют для того, чтобы помогать нам справляться с двойственными ситуациями, испытывать эмпатию и жить с ними, выживать с ними.

Про страхи.

Если я боюсь, что что-то может произойти, у меня очень сильная мотивация для того, чтобы написать об этом. Это мой способ справляться с ситуацией. Представьте себе: меня годами преследует страх, что я захочу… поцеловать обаятельного куратора литературных мероприятий. Я могу носить этот страх с собой, а могу сделать из него рассказ. В тот момент, когда этот страх превратится в рассказ, он станет чем-то конкретным и перестанет быть фобией. Я думаю, что после этого в России начнется кампания #MeToo. От меня отвернутся кураторы, издатели перестанут меня издавать, от меня уйдет жена, а мой сын перестанет со мной разговаривать на два года. Но спустя два года мы с сыном станем только ближе, потому что он простит меня и поймет, обаятельный куратор тоже простит меня и поймет, и в результате этот страх позволит мне прожить всю ситуацию глубже и понять ее гораздо лучше.

Что же касается реальных страхов, то для меня самый главный из них – это оказаться в ситуации, когда я невидим, и я говорю не о визуальном восприятии. При общении с людьми я всегда боюсь, что они не чувствуют, не замечают и не понимают меня.

Андрей Макаревич. О критике власти, литературных экспериментах и помощи бездомным животным

Музыкант, певец, поэт, композитор, лидер и бессменный участник рок-группы «Машина времени», а также художник, продюсер и телеведущий. Заслуженный артист РСФСР, народный артист РФ

Литературная деятельность.

Вообще говоря, я не беллетрист. В том смысле, что любой писатель нынче хочет написать роман. Я не знаю, с чем это связано, но это поголовное желание среди писателей. Почему-то считается, что роман – это «большое симфоническое произведение», а рассказы – эдакое «попсовое эстрадное выступление». Хотя лично я так не думаю. В мою книжку «Остраконы» вошли рассказы, которые я писал преимущественно для журнала «Русский Пионер» – его главный редактор Андрей Колесников замечательно стимулирует мою деятельность. Просто так у меня до многих рассказов и руки бы не дошли. Но он регулярно звонит и говорит: «Значит так, следующая тема у нашего журнала – вот такая». И становится интересно сделать что-то на заданную тему, потому что это такое своего рода упражнение. И есть все-таки какая-то доля ответственности. Меня довольно легко уговорить, после чего я понимаю, что к такому-то числу должен это сделать, иначе я подведу людей. И я сажусь и пишу. А потом смотрю, что уже можно собрать написанное в книжку. Вот так это и происходит.