Плавучий мост. Журнал поэзии. №3/2018

парень спьяну открыл холодильник,/а там – прорубь и рыбья башка…

(Я_Аноним, «Сельский мудильяни»)

Нет, пришла молодая поросль, которым показали, как и что можно, за что похвалят в данной компании, что именно желают видеть напечатанным. Обе подборки мне показались растягивающими идею, заявленную в двухтомнике «РПР-2016»: в рамках проекта отдельные голоса сглаживаются и выявляется наиболее сильная стратегия. С чем я бы соглашаться не хотел, всё-таки каждый из педагогов УПШ дал своих учеников, выросших независимыми мастерами. На данный момент одним из самых известных прозаиков России является Алексей Сальников, как поэт публиковавшийся

в антологиях, начиная со второго тома:

Ребёнка зовут, и он уходит во мрак,/Оставляя всё на своих местах,/

Стихи на читателе отпечатываются, как/

Диванная ткань на детской заднице и локтях.

(Алексей Сальников «Поэзия, говорят, такой невесёлый цирк…»)

Что касается педагогов, то одни ушли, кто-то замолчал (а каждый том учитывает стихи, написанные в заданный семилетний промежуток), другие оставили педагогическую деятельность, сохраняя с наследниками больше дружеские, чем наставнические отношения. Одной из сильнейших подборок представлен Андрей Санников:

С деревянной веткой в руке/он сидит на крыше один./ Слеп с рождения. А вдалеке/проплывают несколько льдин./ Открывает рот – изо рта/свет идёт, как из маяка./ Закрывает рот – темнота/ наступает. Только река// светится зелёным слегка.

(Андрей Санников, «Когда уже и жизнь погасла…»)

Интересно сопоставлять с его поэтикой подборки учеников: Нины Александровой, Вадима Балабана, Екатерины Гришаевой, Сергея Ивкина, Елены Оболикшта, Александра Петрушкина, Владислава Семенцула. Присутствие обязательного абсурда не является тавро, а естественным условием их речи. И при этом каждый из них обладает теперь уже собственным мифологическим пространством. Нина очерчивает тайны гендера, старения, смерти; Вадим выворачивает бытовые события наизнанку; Екатерина описывает рельеф областей Духа; я ощупываю теологические границы; Елена напрямую продолжает и развивает учительскую речь; Александр соединяет повторяемые образы с конструктивными ходами Аркадия Драгомощенко; Владислав месит реальность, словно пластилин.

а в глубине дышат/тайные подземные озера/ хрустальная трава пульсирует под ладонью/прозрачный старик/ мой дед//гладит по голове закрывает глаза/я открываю (Нина Александрова, «предутренние сны реальней всего…»

когда бы знать какая светотень/достанет кольт из долгого кармана/ я вовремя бы выскочил с экрана/во время криминальных новостей/ из головы Вадима Балабана.

(Вадим Балабан, «орлы над полем делают курлы…»)

И на его лице болят ресницы/Деревьев, умирающих под утро Друг друга утешают криком птицы, Летящие, наверно, ниоткуда (Екатерина Гришаева, «Живём внутри приснившегося горя…»

Мы (пасынки подкожной немоты),/подъев свои последние понты,/ по одному заглядываем в бездну:/увиденное выжигает речь,/ а если слову нечего беречь —/и жизнь, и смерть отныне бесполезны.

(Сергей Ивкин, «Мы (осаждённый город неделим)…»)

Под рукавами на просвет шумит/густая шерсть сплошных эритроцитов/ (они бегут, превозмогая локти),/расстрельный список порван и летит,/ и ангел смотрит сверху и гудит,/как квадрокоптер.

(Елена Оболикшта, «Остыли воды, с тыльной стороны…»)