Плавучий мост. Журнал поэзии. №3/2018

Гинденбург упал, удлиняясь, как океан,/вырванный, как канат, из всех своих ран,/как Севастьян святой возвращается из катакомб/ чтоб излечиться и быть для своих окном./Пассажиры спускаются, камни меж них летят,/выстраиваясь в – поданный прежде времени – трап,/ но через три минуты сорока кивнёт хвостом,/и пАром всплывёт из-под земли парОм.

(Александр Петрушкин, «Прибытие»)

Подумал я и посмотрел на старый глобус/А мой ребёнок рисовал на нём овец/ И пояснил, что это очень хитрый фокус/Берёшь овец, рисуешь и вуаля/ Вокруг весь мир теряется мгновенно

(Владислав Семенцул, «Грачи в Россию больше не летят…»)

Иначе устроена речь другого педагога – Юрия Казарина:

Дерево – это дерево, снег и птицы/с месяцем, истончившимся до ресницы —/ в небе, в глазу, и теперь золотятся слёзы:/слышно, как сердце надсаживают лесовозы —/и мужики наливают с ресницей водку,/чтобы построить не баню, а просто лодку./Дерево – это лодка. Я спал под лодкой —/и посылал сороку за новой водкой./Плакал мой бог и лицо вытирал пилоткой… (Юрий Казарин, «Дерево – это снег…»)

Хотя здесь предпочтительно вести линию родства от его учителя – Майи Петровны Никулиной. И рядом с Юрием Казариным бок о бок сразу встают Аркадий Застырец и Евгений Касимов, а наиболее последовательным продолжателем такого «города-текста» выступает Константин Комаров.

Только ахнешь, всплеснув рукавом,/поразбрызгавши капельки водки…/ Я хотел бы вернуться в тот дом,/только там нынче серые волки./ Синий снег не снижает жары,/по которой когда-то мы вплыли/ в райский рой золотой мошкары/или в царствие огненной пыли.

(Константин Комаров, «Кровь ленивее и лиловей…»)

Но все эти персоны уже возникали ранее (как и многие другие авторы четвёртого тома), потому хотелось бы рассмотреть новые голоса. Если третий том наиболее широко представил Екатеринбург, то четвёртый – Пермь и Челябинск, а также показал осиротевший без Евгения Владимировича Туренко Нижний Тагил. Екатеринбург на данный момент богат женскими голосами: Инна Домрачева, Евгения Изварина, Юлия Подлуб-нова, Екатерина Симонова, – но порадовал введением в «храм» антологии Юлии Кокошко, в прежних проектах УПШ представленную прозой.

Вылет из Вены на облаке пыли —/в расу носов, в полосу любопытства,/ коего столько жужжит на земле,/чтобы успеть в таковом ремесле./ Смотры, феерии, перья и холст…/В западном воздухе – скирд петухов,/ в чье озаренье возложен приход —/многие тыквы, реторты, крепышки,/ урны, где тлеют мирские дела…

(Юлия Кокошко, «Часы путешествий»)

Пермь выделилась Владимиром Кочневым. Работающий исключительно в рамках верлибра, он крайне непривычно выглядит на фоне почти обязательной для УПШ силлабо-тоники:

в чужом доме/я надел чужие ботинки/и гуляю по этажам/ вслушиваясь в эхо подошв/это так странно/как будто говорить/ с кем-нибудь/черные перчатки голубей/аплодируют/снежному утру (Владимир Кочнев, «в чужом доме…»)

А с другой стороны его тексты настолько похожи на ранние тексты Андрея Санникова, родившегося в Пермской крае, что видно, насколько долго сохраняются «интонации» места.