Плавучий мост. Журнал поэзии. №3/2018

Книга разбита на восемь глав: «Старый кочевник», «Демоны водостока», «Барочный морфий», «Лампа над морем», «Музыка с листа», «Летающий мальчик», «Мойры глиняных флейт», «Сплошной сюжет». Восемь оригинальных алмазных граней, каждая из которых сверкает своими поэтическими открытиями и в то же время является частью единого творческого замысла «Невидимого проводника».

Что в первую очередь отличает Чигрина от многих других поэтов? Для него ни в жизни, ни в поэзии не существует запретных тем: земля и небо, тьма и свет, грех и святость существуют в неразрывном единстве и одинаково интересны автору: «Я живу между смертью и солнечным нежным огнем, где смятенье стиха и греха неизменно в повторе…»

Смелость постижения и отражения разных измерений бытия у Чигрина ничем не ограничена, его поэтическая искренность завораживает.

Я в полусне иллюзий прикоснусьК твоим губам, в которых счастье слепоГрехопаденьем первым…ОбернусьНа райский шум открывшегося неба…

(«Предновогоднее»)

Чигрин с чутким вниманием открыт всем явлениям жизни, которым он не торопится дать какую-то оценку, он просто переводит всё увиденное и прочувствованное на поэтический язык и делает это мастерски. По его собственным словам – рифмует земное и «небесное на русском». Его умная интеллектуальная поэзия легка и ненавязчива – он всегда оставляет в своих стихах простор для многотолкований, а значит, приглашает читателей к сотворчеству. Поэзия Чигрина – и есть тот «невидимый проводник» в ещё непознанные или не до конца раскрытые тайны бытия, постигать которые всем нам неизбежно приходится в одиночку. «Я сам почтальон одиночества» – говорит поэт, и этот образ у него сквозной, потому что его поэзия глубинно экзистенциальна: даже беря «на кончик пера» самые простые будничные вещи, Чигрин прежде всего повествует о существовании человеческой души во Вселенной – одинокой среди других душ и звёзд:

В личностном небе я до рассвета буду скитатьсяС маленькой лирой, с маленькой книжкой солнца и ветра.От междометья до Ганимеда не с кем обняться:Жёлтые звезды, полная полночь, музыка спектра.В личном пространстве молодость-старость без сожаленийЯ принимаю, что ещё делать? – если по звездам —Столько скитаний!..

(«В личностном небе я до рассвета буду скитаться…»)

Чигрин хорошо понимает, что главная миссия поэзии не в том, чтобы что-то объяснить, «проштамповать» однозначностью вывода, а прежде всего в том, чтобы разбудить сознание, всколыхнуть эмоцию, поджечь давно привычное новым видением, поразмышлять о том, «что значит накатившая минута» на просторах Вечности. Автор часто лишь задаёт вопросы, но не отвечает на них, лишь намечает движение поэтической мысли, но не продолжает его, давая нам возможность самим пройти ещё одной тропинкой бытиепознания и совершить свои открытия. Чигрин – поэт вопросительных знаков и многоточий, и это тоже его авторское «ноу-хау»: под внешним покровом вопрошающей невнятности – самые глубинные откровения.

Под стать Камилю в красных Будва – в карминных крышах, как в раю.В зонтах-медузах стынет бухта в рододендроновом краю.Уже сентябрь зарезан финским…ну что-то типа. В Будве мгла.На крепостной стене латинским начиркан месседж…КатераИ толстосумов жадных яхты – темнеют. Призраки в кольцоБерут кого? Какой лайфхак и… – запустят местный ад в лицо?С таким гуляешь в древнем месте и мнишь хтонических горгон:От Посейдона эти вести? Ау, Овидий! Не силёнВ «Метаморфозах». В Старом Свете медузы спрятаны в музей.В ночное время мысль о смерти фантасмагорий злых сильней…

(«Под стать Камилю в красных Будва»)

Даже в доверительно исповедальных стихах Чигрина есть элемент отстранённой созерцательности пережитого – как будто поэт стремится уйти от личного к общечеловеческому, вселенскому. В предельно сжатой поэтической форме в нескольких строках Чигрин может рассказать о себе нечто та-