Плавучий мост. Журнал поэзии. №4/2018

Всякую силу называет мистикой. И Цветаева у него мистик, и Байрон, и Рильке, и Гитлер, и Сталин. Ну понятно: всё это поэты-артисты, этакая куча-мала. Себя называет чистым мистиком. Ставит рядом Ленина и Христа: в качестве «живых людей». Мол, «покажите их в качестве живых людей, а не статуй». Но как-то не тянет признавать Ленина (равно как Нерона или Чикатило) живым человеком, ибо когда мертва душа, от человека остается только глиняная форма, голем, неизбежно наполняемый демонами. Но для поэта-артиста существует только универсальная куча-мала: все играют роли. Для поэта-артиста всё в этом мире лишь ознакомительно (философии, пейзажи, люди и т. д.) и ничто не становится предметом чистого восприятия, равного благоговейной созерцательности. И Бог, если и есть, то лишь некто или нечто, «вертящее эти бесконечные миры», где земля лишь песчинка.

Соблазн красотой языковых форм, где «содержание» лишь повод для демонстрации поэтом своей «мистико-технологической» изобретательности и виртуозности. «Забыли изначальное назначение стиха, заменили описанием, мыслью, жизнью и так далее». О какой изначальности он говорит? О Гомере, о древнеиндийских риши, о скальдах?

Людей, «народ» Соснора постоянно называет – «эта мразь». Весьма аристократично. Знакомые всё дела. Все эти празднества «элит» по поводу народных бед. «Я открыто ненавижу народ». «В моих книгах ничего нет для людей и от людей». То есть всё – от поэта к поэтам. Впрочем, он формулирует даже более жестко: книги надо писать для книг, но не для людей. Это было бы в известной мере неплохо, если бы было искренне, а не словесной игрой. Чувство своей не вполне оцененной «гениальности» с пугающей регулярностью душит старого петербуржца. Поэт-артист отрезан от сердцевины сущего и это ощущение, от которого он бежит, бесит его, ибо он не понимает существа и причины своей покалеченности и обочинности. Напяливая на себя шутовской колпак «гения», он прячется от отчаяния, в котором существует постоянно. Отчаяние прекрасно тогда, когда оно осознано, осознаваемо, созерцаемо как реальный факт. Бесконечные вариации мысли, что настоящий поэт это тот, кто пишет яркие стихи. Как беспомощно! Менять стили, поэтику и не меняться самому – какой в этом прок?

А вот итоговый манифест Сосноры: «Толстой против Шекспира – это реалист против артиста. Не дано ему было это, то есть артистизм, вот и раздражало это в других. Реалист, то есть – тупость, полное отсутствие юмора, отсутствие вариантов, игры. Артист и на себя смотрит с юмором, и на своё занятие и опрокидывает то, что только что утверждал, он может выступать в самых разных ролях, под самыми разными масками, сочиняет, фантазирует, создает самые дикие, немыслимые ситуации и характеры, он полон жизни, он постоянно в действии, он герой, сам бог, он крутит-вертит миром (так и встает образ Чаплина/Гитлера, крутящего глобус. – Н.Б.), чтобы развлечь себя и над собой еще и посмеяться потом…» Какой жалкий жребий! Шут, развлекающий самого себя. Развлекающий себя выдумками, ибо не видит, не слышит и не чувствует божественного всеприсутствия. «Они не видят и не слышат, живут в сем мире как впотьмах…» Куда уж Федору Ивановичу до Крученых!

Книга бесед как идеально разгромный памфлет: разгром «королевской» позы поэта-артиста – формы, которой эпоха курит фимиам.

Примечание:

Николай Болдырев – автор трудов о В.В. Розанове, Андрее Тарковском, Р.-М. Рильке, нескольких эссеистических и поэтических книг; переводчик.

Живет на Урале.

Три книги (Попытка прочтения) Сергей Ивкин

Библейское время Юлии Белохвостовой (Юлия Белохвостова. «Яблоко от яблони», Санкт-Петербург, Алетейя, 2018)

Каждый читатель ждёт от стихотворения чего-то своего. Банальность? Но как прочесть? Именно «своего», именно ему принадлежащего, что он может узнать. Или принять, примерить на себя. Потому и говорят, что самые лучшие стихи таковы, словно они «уже были всегда». Не просто давно, а всегда. С библейских времён. И именно эта «библейскость» и «всегдашность» у Юлии Белохвостовой в текстах становится краеугольным камнем. О чём эти стихи? О жизни, о природе, о погоде, о смерти, о том, что ничего у людей не меняется: проходит год с августа по август, от урожая до урожая…

Под слоем золотистой пыли тонул в осеннем солнце сад, со стороны усадьбы старой трезвонили колокола, и яблоня библейской Саррой воспрянула и понесла – согнулись ветки под плодами, не в силах с ношей совладать, а в доме пахло пирогами, а в сердце стала благодать.

«Папина яблоня»

Я лично всегда искал в стихах атмосферу, состояние, в которое можно погрузиться, прожить как собственный опыт. И сам пишу о состояниях, но ищу тех, кто говорит иначе: легче, незаметней, естественней, словно и не пишет, а рассказывает, не замечая размеров и рифм, словно дышит (а это сложно, сложнее всего, нет в поэзии никакой естественности):