Плавучий мост. Журнал поэзии. №4/2019

А. Р. Фрагменты поэмы, опубликованные вами в периодике, поразили меня грубой прямотой повествования, буйством описательных красок.

Неужели такая гипертрофированная приземленность, в духе Рабле, была свойственна итальянскому XVI веку?

Р. Д. Она, вне всякого сомнения, свойственна Тассо. В «Освобожденном Иерусалиме» действительно очень много слез и крови. Трагические эпизоды, как правило, вызывающе натуралистичны. Призывая к священному походу, воинствующий католик Тассо, тем не менее, выступал обличителем «бойни», ни на миг не давая читателю забыть, что война – это «кровь и пот». По-русски схожую «жестокость в жизни и ужасы в искусстве» воплотил разве что М. Волошин в своей в «Усобице» (1921), но даже у него, свидетеля зверств Гражданской войны, картины резни и смерти не приобретают столь прямолинейного характера, не изобилует такими анатомическими подробностями. Насилие у Тассо всегда конкретно и не опоэтизировано, и это еще один важный вызов для переводчика, отказывающегося подвергать переводимое внутренней цензуре.

А. Р. Батальными сценами «Освобожденный Иерусалим», к счастью, не исчерпывается.

Р. Д. Должен признать, что я далек от распространенного впечатления, что Тассо, «хотя и прославился эпическою поэмой, но по свойству своего дарования он, в сущности, лирик, и притом с элегическим оттенком» (Л. Майков). Или, как сказано у Гейне: «Тассо – поэт! – поэт чисто лирический и всегда религиозно-мечтательный». Мне гораздо больше импонирует мнение, что Любовь «на поле боя» в какой-то мере и есть источник героизма, что поэма, проникнутая рыцарским духом, рыцарскими настроениями, воспевает облагороженную, идеализированную любовь, противопоставленную любовным похождениям, вредящим, по убеждению поэта, исполнению христианского долга.

А. Р. Вы очень много переводили французскую поэзию. В длинном списке ваших переводческих успехов присутствуют Малларме, Ронсар, Рембо, Гюго, Валери, но итальянцы встречаются реже, хотя и с ними вы тоже работали. Какое ощущение у вас оставил итальянский язык?

Р. Д. Из всех западноевропейских языков, с которых мне довелось переводить, итальянский расставляет перед переводчиком наибольшее число ловушек, постепенно заманивая его в ловушку самую опасную: лексически близкое, вроде бы успешное переложение выглядит по-русски плоским, эстетически неоправданным. Еще Брюсов сетовал в 1895 году: «О! что за прозаик этот Тассо! я не нашел ни одного сносного стиха – вот где работа мысли, а не ума! Ужас! Ужас! Ужас!» Брюсов, как мне кажется, понимал, сколько сил и времени потребуется переводчику, чтобы, уйдя от дословности, извлечь на поверхность и выразить на родном языке разлитую по итальянскому тексту, невоспроизводимую подстрочником, высокую поэзию.

А. Р. После многих лет труда над поэмой Тассо вы, наконец, увидите книгу в печати. Чувствуете ли вы освобождение, и чувствуете ли вы себя освобожденным?

Р. Д. «Я отдал семь лет жизни на то, чтобы сильно почтить память Данте, – сказал М. Лозинский о своём переводе «Божественной комедии», – и счастлив, что довёл дело до конца». После четырнадцати лет почти безотрывной работы я не менее счастлив, но об «освобождении» говорить пока рано.

Примечание: Азамат Рахимов – филолог, журналист. Специалист по цензуре русских переводов Уильяма Шекспира. Внештатный сотрудник Швейцарской федеральной информационной службы Swissinfo. Автор рецензий на фильмы, театральные постановки и книги швейцарских писателей, а также репортажей и интервью с деятелями кино и театра. 233

Николай Болдырев-Северский О тайне русского лиризма <emphasis>(Раздумья на полях одной антологии)</emphasis>

1