Племя Тигра

В жилище Тираха дыр было мало, но большие. Когда Семен рассмотрел его содержимое, то порадовался, что его не пригласили туда ночевать — все пространство между стеной и сводом было заполнено обнаженными телами. Здесь вперемешку, вплотную друг к другу, сидели и лежали женщины и дети. Дети, похоже, от грудных младенцев до почти подростков обоих полов. Самого хозяина Семен сразу не разглядел, а специально проявлять любопытство не решился.

«Интересно, если глава данной… гм… группы забрал себе всех женщин, то как же обходятся другие мужики? Или он сдает своих „жен“ в аренду?» Пытаясь решить эту научную проблему, Семен заглянул и в мужскую половину. То, что он там увидел, заставило его содрогнуться, вернуться на свое законное место и тихо радоваться, что его не позвали внутрь. «Да-а, — размышлял он, пытаясь устроиться поудобней на жесткой подстилке, — гомосексуализм совсем не позднее изобретение».

Посреди ночи раздался крик. Потом снова. Кричала явно женщина, причем с того берега ручья. Никакой реакции со стороны населения этого берега не последовало, хотя не слышать криков хьюгги никак не могли. Впрочем, это был, кажется, не призыв о помощи, а просто крик боли.

Спать дальше Семен, разумеется, не мог. Минут пять — десять он слушал этот концерт, а потом поднялся на ноги. Но раньше, чем он успел перешагнуть через свою ограду, перед ним возникли тени хьюггов. Это были, конечно, его конвоиры, а не местные жители. И возникли они здесь явно с целью его не пустить. Честно говоря, он и сам не знал, куда и зачем собрался. Это что-то вроде рефлекса — раз кричат, значит, надо идти на помощь. Кому и как он может помочь в почти полной темноте, Семен как-то не задумался. На его вопрос «кто кричит и что происходит?» хьюгги залопотали возбужденно, но очень тихо — так, что он практически ничего не расслышал. Кажется, пытались объяснить, что происходит какое-то великое таинство, связанное с женщиной, и никто не должен двигаться с места, иначе будет что-то нехорошее. Семен немного успокоился: в конце концов, это чужой поселок, и пусть они живут так, как считают нужным, — он-то здесь при чем?

Он остался на месте дожидаться дальнейшего развития событий. Ничего он не дождался, кроме того что, после некоторого затишья, раздались новые звуки, похожие на детский плач.

«Ну и дурак же я, — вздохнул Семен. — Все никак не привыкну, что живу здесь, а не приключенческий роман о самом себе читаю. Нет бы сначала подумать, а потом шевелить конечностями! Что это может быть? Ну, вспоминай! „Запретная зона“ возле поселка, на ней какое-то жилище… Женские крики, детский плач… Да ничего особенного: до того, как „белые“ люди начали активно разваливать жизненный уклад всевозможных „дикарей“, они успели многократно описать этот распространенный обычай. Женщина, собирающаяся рожать, удаляется куда-нибудь в сторонку, где и производит ребенка. Иногда в одиночестве, реже ей помогает кто-то из старух. Часто роды происходят в нарочито антисанитарных и суровых условиях — чуть ли не на снегу. Иногда после этого женщина некоторое время считается „нечистой“ и не может показываться в селении. Или над ней должны быть произведены какие-то обряды. В общем, очередной ужастик из жизни первобытных — веский аргумент для миссионеров в пользу необходимости обращения этой публики в истинную, единственно верную и гуманную веру. Те же, кто христиан не любит, а туземцам сочувствует, пытались объяснить этот обычай тем, что, мол, людям, живущим в суровых условиях, нужно сильное потомство, и искусственный отбор начинается прямо с момента рождения. Черт их всех разберет, — думал Семен засыпая, — завтра разберемся. Точнее, уже сегодня».

Утром в поселке, если его можно так назвать, началась предпраздничная суета, если, опять-таки, ее можно таковой назвать. По-видимому, все или почти все население оказалось на улице. Они что-то делали возле кострища и у воды. Некоторое время Семен наблюдал за ними, но понять смысл их действий не смог и решил ограничиться демографическими наблюдениями.

Взрослых мужчин и юношей он насчитал десять человек, включая Тираха, но стариков среди них не было или, может быть, таковыми следовало считать «пожилых» мужчин в возрасте начальника конвоя — лет тридцать, наверное? Семен стал рыться в памяти и выцедил оттуда, что, судя по найденным археологами останкам (а их не так уж и много для корректной статистики), не более половины неандертальцев доживало до двадцатилетнего возраста (у кроманьонцев — две трети!) и лишь один из двух десятков — до сорока лет (у кроманьонцев — каждый десятый). Удивление вызвало малое количество детей и женщин. По представлениям Семена, у народов, ведущих, скажем так, допромышленный образ жизни, на каждого взрослого мужчину должно приходиться не менее трех — пяти домочадцев. По данным науки, это вроде бы необходимый минимум для простого воспроизводства населения. Сосчитать малышню оказалось довольно трудным делом (возможно, кто-то был посчитан дважды), но ее вряд ли было больше десятка, и только четыре женщины детородного (условно!) возраста.