Победы, которых не было

Что касается Англии, то, хотя ее перспективы и улучшились, реальное положение продолжала оставаться незавидном. Немецким морякам удалось основательно нарушить жизненно важные коммуникации союзников в Атлантике. В мае сумма их потопленного транспортного тоннажа достигла 705 000 брт (151 судно), в июне — 834 000 брт (173 судна)[391]. Англо-американские верфи не успевали возмещать потери в корабельном составе, и поэтому положение со снабжением Британских островов, экономика которых, как известно, основывалась на ввозе сырья, становилось откровенно угрожающим. Скверно развивались и события в Средиземноморье, английский контроль над которым в результате переброски 2-го воздушного флота из России — численность Люфтваффе и итальянских ВВС дошла до более 900 машин против 600 английских[392] — был снова утрачен. Это, в свою очередь, послужило предпосылкой для наступления в Северной Африке германо-итальянских войск, возглавляемых генералом Роммелем, которое началось в ночь на 27 мая. Несмотря на численное превосходство наземных сил англичан (1270 танков против 610)[393], господство в воздухе позволило фашистам довольно быстро добиться успеха. Британцам пришлось начать отступление, временами напоминавшее настоящее бегство. Преодолев около 600 километров, дивизии Роммеля к началу июля вторглись в Египет. И лишь перебои со снабжением заставили их остановиться неподалеку от пирамид. Однако угроза прорыва немцев на Ближний Восток, а значит, и потеря его нефтяных месторождений и коммуникаций, по которым в СССР поступала значительная доля союзнической помощи, (в связи с нехваткой кораблей для северных конвоев, шедших в Мурманск и Архангельск, Ближневосточный регион был в этом смысле особенно ценен) продолжала оставаться остроактуальной[394].

Вся эта противоречивая мозаика катаклизмов создавала в Москве нервозное настроение, колебавшееся между надеждой на лучшее и растерянностью. Естественно, не добавили Кремлю бодрости и майские катастрофы в Крыму и под Харьковом. Видимо, в тот момент у Сталина даже возникло ощущение неспособности Красной Армии своими силами отразить предстоящее летнее наступление Вермахта. Поэтому недавние хвастливые заявления на весь мир о победе «через полгодика — годик» прекратились, сменившись привычными прошлогодними жалобами на «огромное численное преимущество» врага. Но поскольку теперь к озабоченной собственными проблемами Британии добавился новый мощный союзник, то именно к нему и принялся взывать советский вождь, требуя принять самые радикальные меры для спасения Москвы от окончательного военного краха — открыть второй фронт, высадив на западном побережье Франции экспедиционную армию, и резко увеличить материально-техническую помощь Стране Советов. В противном случае, намекал коммунистический диктатор, он может пойти на сепаратный мир с нацистами.

Еще в начале весны союзники предложили «дяде Джо» прислать главу его внешнеполитического ведомства — В. М. Молотова для переговоров и подписания официальных договоров. Тот прибыл в Лондон 20 мая, в самый разгар крымско-харьковских бедствий, отчего все ранее намеченные к обсуждению темы для сталинского посланца имели уже второстепенное значение. По той же причине он, — в отличие от зимней встречи с министром иностранных дел Великобритании Антони Иденом в Москве, ознаменовавшейся серьезными разногласиями, — без возражений подписал предложенный ему вариант соглашения о союзе в войне, а также о сотрудничестве и взаимной помощи после войны[395]. И, не медля ни секунды, отбыл в Вашингтон. Таким образом, впервые во весь рост встал вопрос о Втором фронте, превратившийся вскоре на долгие десятилетия в одну из любимых тем советской пропаганды.

Высадка во Франции требовала грандиозной подготовки и была рискованной даже по меркам 1944 года, когда она в реальности произошла. А в 1942-м из-за упоминавшихся уже проблем, порожденных неудачным для антигитлеровской коалиции ходом военных действий, подобное предприятие больше походило на авантюру и грозило громадными жертвами почти без надежды на удачу. Кроме того, Рузвельт с Черчиллем, конечно же, еще хорошо помнили сердечную дружбу Сталина с Гитлером, которая в сущности и позволила «бесноватому фюреру» развязать Вторую мировую войну.