Поэтический язык Марины Цветаевой

В стихотворении «Бузина» усиление цветового признака вплоть до его превращения в другой цвет, превращения, обозначающего реальное созревание (зеленый → красный → черный), готовится и нарастает с самого начала текста: консонантной анафорической рифмой залила – зелена, пятикратным повтором прилагательного зелена, зеленее, зеленей, восклицательной интонацией строк. Сравнение зеленого цвета бузины с плесенью на чане (возможно, с ядовито-ярким зеленым налетом окисленной меди) и сравнение того же объекта с цветом глаз лирической героини Цветаевой резко контрастирует по признаку тематической разнородности средств сравнения. Вместе с тем тематически разнородные сравнения объединены общим семантическим признаком близости миру героини: бытовая обыденность мира вещей (внешняя близость) и органичность с внутренним миром, поскольку «глаза – зеркало души» (внутренняя близость). В строке «Красней кори на собственном теле» сравнение связано с физическим ощущением болезни, при этом телесное ощущение метафоризируется и тем самым абстрагируется: По всем порам твоим, лазорь, / Рассыпающаяся корь….

Среди разнообразных цветовых сравнений в поэзии Цветаевой привлекает внимание сочетание жуть зеленее льда в «Поэме конца»:

О, кому повемПечаль мою, беду мою,Жуть, зеленее льда?..(П.: 191).

Это сочетание может быть мотивировано исходным языковым фразеологизмом тоска зеленая: такая мотивировка подкрепляется в контексте словом печаль. Трехчленный ряд печаль – беда – жуть – ряд градационный, в котором каждый следующий элемент называет еще более сильную эмоцию по сравнению с предыдущей, причем последний член этого ряда – жуть представляет собой отрицание печали по признаку противопоставления ‘спокойствие’ – ‘страсть’.

Средством сравнения в поэме Цветаевой является слово лед, обозначающее такое состояние воды, в котором она перестает быть водой. Зеленым лед видится только в больших ледяных массивах. И если в мировой культуре универсальны метафоры-символы любовь – огонь, отчуждение – холод, то естественно, что в сочетании жуть зеленее льда реализуется и этот признак: замерзание, затвердевание до такого состояния, в котором лед видится зеленым; в сравнительном обороте с цветовым прилагательным, таким образом, выражено значение предельной интенсивности психологического переживания.

Усиление гиперболы в сравнительных оборотах наблюдается в том случае, когда средство сравнения представлено как дематериализованная субстанция:

Прорицатель

‹…›«Бык поражен из двух –Белый, белее пара –Парус». Так в отчий слухСлово твое упало.‹…›«В пепле себя сокрыл –Черных, чернее вараСмольного, жди ветрил»(III: 630);

Кормилица

‹…›Молоком моим кормилась,Афродитиной белееПены. – Младостью моею!(III: 653).

Кипящая смола (образ которой показывает предельную интенсивность черного цвета в динамике) прекращает свое существование, превращаясь в пар, способный рассеиваться. Поэтому пар в первом контексте – знак дематериализации вещества; белое представлено как гипербола предельно черного, мотивированная реальными физическими превращениями. Во втором контексте сравнение Афродитиной белее / Пены – сравнение с пеной мифической. Если материальность средства сравнения представлена в начале этого контекста объектом сравнения – молоко, то нематериальность – тем, что слово молоко оказывается метафорой абстрактного понятия «младость». В результате «младость», отождествленная с «молоком», предстает как конкретно-чувственная субстанция, а «молоко», напротив, абстрагируется в этом отождествлении. Важно, что белое (парус, молоко) сравнивается в поэтических текстах Цветаевой с исчезающей или воображаемой субстанцией; в истории русского языка слово белый имело значение ‘невидимый, прозрачный’ (Колесов 1983: 8). Употребление этого слова в структуре тропа показывает, что древнейшее значение, утраченное общенародным языком, может актуализироваться в художественном тексте.