Поэтический язык Марины Цветаевой

В этом контексте черные глаза – это глаза, способные причинить вред, сглазить, погубить. Сочетание взгляд-верста обусловлено как семантикой дальности (даль зыбей, нет такой вершины), так и семантикой измерения (мерит… лучше всех аршинов). Несомненно, что сочетание взгляд-верста обусловлено не только семантическими связями (и в естественном языке, и в идиостиле поэта), но также фразеологическими и словообразовательными связями, а именно выражениями мерить глазами, смерить взглядом, глазомер. Противопоставление версты аршину раскрывает контекстуальный смысл фразеологизма мерить на свой аршин, в котором элемент свой аршин интерпретируется как верста, т. е. мера, указывающая в идиостиле Цветаевой на бесконечность.[79] Ту же самую обусловленность можно наблюдать и в употреблении слова верста ‘взгляд’ вне парного сочетания:

Не слышит ЦаревичТех дивных речей.Глубь сонную меритВерстою очей(П.: 38).

Здесь внешние языковые связи выражены словом мерит, положением слова верста в перифразе верста очей ‘взгляд’. Речь идет о спящем Царевиче-гусляре, поэтому все предложение, представляющее собой тройную перифразу, можно перевести словом спит. Однако такой перевод с языка художественного на обычный снимает смысловые приращения. В данном случае взгляд человека, который спит, естественно, с закрытыми глазами, интерпретируется как взгляд внутрь (в глубь) Имея в виду мифологически отнесенную синонимию сна и смерти, широко отраженную в языке (ср. заснуть вечным сном и т. п.), взгляд, обращенный внутрь, т. е. во внутренний духовный мир, творчество, может быть понят как взгляд за пределы земного бытия. Поскольку сон Царевича отключает его от восприятия реальности и в этом смысле разлучает его с Царь-Девицей (Не слышит Царевич / Тех дивных речей), становится ясно, что значение слова верста здесь соотносится со значением тех верст, которые в произведениях Цветаевой разлучают любящих: любящие разлучены погруженностью в духовную сферу бытия, в творчество как бытие абсолюта.

Три других парных сочетания представлены в стихотворении из цикла «Ханский полон»:

Ни таганáНет, ни огня.Нá меня, нá!Будет с меняКонскую костьЖрать с татарвой.Сопровождай,Столб верстовой!– Где ж, быстрота,Крест-твой-цепо2к?– Крест-мой-цепо2кХан под сапог.Град мой в крови,Грудь без креста,– Усынови,Матерь-Верста!– Где ж, сирота,Кладь-твоя-дом?– Скарб – под ребром,Дом – под седлом,Хан мой – Мамай,Хлеб мой – тоска.К старому в рай,Паперть-верста!– Что ж, красота,К Хану строга?– К Хану строга?Память долга!Камнем мне – Хан,Ямой – Москва.К ангелам в стан,Скатерть-верста!(II: 57–58).

Размышляя об исторических судьбах народа и внутренне переживая их, Цветаева передает словом верста в его абстрагированно разделяющем значении отказ от подчинения насилию. Разделенными здесь оказываются воля личности (лирической героини) и историческая реальность. Конкретно-чувственный образ такого разделения предстает во второй строфе дорогой с верстовыми столбами – дорогой, уводящей героиню от завоевателей. В четвертой, шестой и восьмой строфах, где парные сочетания строго параллельны друг другу композиционно и синтаксически, а значит, и взаимно обусловлены, образ разделяющего расстояния абстрагируется в символах рождения и смерти (матерь, в рай, к ангелам). Сочетание паперть-верста может означать на конкретно-чувственном уровне образа длинную вереницу нищих у церковной паперти, подобно тому как словом верста обозначена вереница коней в поэме «Молодец». Возможна интерпретация этого сочетания как обозначающего дорогу, заполненную нищими, или, на уровне абстракции, дорогу, ведущую к нищете, а поскольку цель движения представлена словами к старому в рай, то и к смерти. Но смерть эта мыслится как обретение себя в слиянии с абсолютом. Имплицитно значение смерти заключено и в сочетании скатерть-верста, в котором слово скатерть, внешне обусловленное фразеологизмом скатертью дорога, выступает как обозначение савана в связи с явно выраженным в строфе смыслом смерти (камнем, ямой, к ангелам).