Поэтический язык Марины Цветаевой

Интерпретируя факты алогизма, типичные для фольклорных текстов[100], А. Н. Веселовский объясняет их забвением смысла эпитета (Веселовский 1989: 65, 75), В. М. Еремина – принципом максимально последовательного и неукоснительного уточнения определяемого вплоть до парадокса (Еремина 1978: 72), А. Н. Хроленко – тем, что эпитет, выражая идеальное качество, становится интенсивом (Хроленко 1977: 95), С. Е. Никитина подчеркивает, что обозначение идеального качества в фольклорных текстах – норма, эталон эмотивной оценки (Никитина 1993: 140). Л. Г. Невская пишет о том, что «характерная особенность фольклорного атрибута состоит в десемантизации лежащего в его основе признака и превращении его в epitheta ornata, семантически “пустое” слово» (Невская 1993: 25). Интерпретации разных исследователей тоже приводят к парадоксу: один и тот же эпитет лазоревый (о цветочке) трактуется то как интенсив, то как семантически пустое слово. На самом деле противоречия здесь нет, а есть диалектика развития явления (в данном случае фольклорного эпитета) до своей противоположности. Именно эту диалектику и можно увидеть в цветаевском преобразовании слова.

Обращение к фольклорным источникам позволяет заметить неожиданное совпадение – объединение цветного платьица с грядкой, которое на первый взгляд кажется совершенно случайным: Не отдай меня, батюшка, замуж, / Не задорься на высокие хоромы; / Не с хоромами жить – с человеком, / Мне не с платьем, да со советом. / Много цветного платьица на грядке, / Что неровнюшка лежит да на кроватке (28). Разумеется, «грядка» означает здесь горизонтальную жердь или полку под потолком, на которую вешали одежду – именно такое значение слова широко распространено в диалектах. В словаре В. И. Даля (Даль-I: 403) статья на слово грядка начинается с толкования ‘ряд, цепь, полоса’, общего для разных конкретных значений, далеко отошедших друг от друга. Здесь же приводится пословица, объединяющая платье с грядкой: Платье на грядке, а дурак на руке и загадка, в которой, как считает Даль, обыгрывается многозначность слова грядка: Сидит баба на грядках, вся в заплатках, кто на нее взглянет, всяк заплачет (о луке). Не исключено, что пословица и загадка тоже могли повлиять на образ платьица-цветка в поэме.

Антитезу цветному и махровому можно видеть в эпизоде, когда Маруся появляется перед гостями В хрустальном, в кисейном (П.: 165). Если производность определения махровое от цветное мотивирована ближайшим контекстом синонимической пары, то хрустальные одежды – гипербола прозрачных, а прозрачные – тонких (нарядных, дорогих)[101]. Это проявляется уже на уровне актуальной ситуации в эпизоде поэмы. Вместе с тем на уровне глубинного сюжета слова В хрустальном, в кисейном занимают промежуточное положение между двумя характеристиками Маруси: Откуда сквозная такая? (П.: 150) и Мрамор ледовит (П.: 165). В обоих случаях это реплики Барина при Марусиных метаморфозах. Последняя трансформация Маруси происходит во время, описываемое как Рассветные седи, / Рассветные сквози, ‹…› / Рассветные связи (П.: 168). Хрустальные предметы в волшебных сказках, как фольклорных, так и литературных, устойчиво связаны с колдовством, преображением, свадьбой и смертью, например туфельки Золушки и гроб Спящей царевны. Хрустальные одежды Маруси соотносятся с пограничностью прозрачного и холодного утра, когда происходит волшебное превращение. При этом они предстают и как гипербола свадебного наряда[102] перед соединением Маруси с Молодцем, и как метафора холодности, недоступности Маруси для Барина, и как символическое обозначение погребальных одеяний.