Поэтический язык Марины Цветаевой

Вытирайте, Любки,Малиновы губки!Волынь, за погудку!Соко́л, по голубку!(П.: 119).

В фольклорных текстах постоянно встречается выражение уста сахарные и метафорическое отождествление девушки с ягодкой: Пивна ягода по сахару плыла (153); Сладка ягодка малинушка (331).

Метафорический эпитет малиновы, объединяющий признаки красного цвета и сладости, актуализирует далее и признак привлекательности для того, кто жалит (Пчелой сушит! ‹…› Ай – шмель! – П.: 127, 137). На основе термина малиновый налив – ‘сорт яблока’ (в фольклоре: Я давно люблю тебя, / Как наливно яблочко, / Садовая ягода, / Жаровинка-клюквинка – 105) метафора малиновы губки (П.: 119) развертывается в обозначение яблока-соблазна: Твой малиновый налив – / Ссуди, девка, поделись! (П.: 120). Затем слово яблочко эксплицируется в тексте предсказанием судьбы: – Уж ты-яблочко-некусанное-плод! (П.: 122), а слово налив, производное от глагола наливаться [соком], становится в структурном параллелизме строк обозначением крови: Ох, Маруся! Кровь всполохнутая-страх (П.: 124); Уж ты кровь моя-нарушенная-робь (П.: 125).

Многочисленные упоминания румяности главных персонажей соотносятся с устойчивым фольклорным сочетанием яблочко румяно, а все эпитеты, содержащие основу румян-, – с архаическим, исторически однокоренным названием крови руда[97]: – Конец твоим рудам! (П.: 137). Поэтому, когда Молодец говорит Марусе: Ты – сок, / Ты – лист, / Я – нож румянист (П.: 120), прилагательное из его реплики-загадки предстает и признаком краснощекого юноши в метонимическом иносказании: нож – ‘убийца’, и собственно иносказанием: румянист – ‘кровав’.

На этом примере видно, что постоянный эпитет у Цветаевой, фразеологически употребленный в исходной позиции, подвергается такой интенсивной трансформации, что движение от одного образа к другому и пересечение образов создают свой собственный сюжет метафоры.

Для поэтического языка Цветаевой, органически соединяющего авторские черты и черты языка устного народного творчества, характерно усугубление типологических свойств фольклорного слова. В фольклорных текстах широко употребляются идеализирующие эпитеты, выражающие признаки максимальной красоты: у девушек косы русые, крутые, грудь высокая. Цветаева устраняет ставшее невыразительным существительное и субстантивирует эпитет, превращая тем самым признак в субстанцию: Бегут русы, / Бегут круты, усиливает образ, повторяя этимологический корень в глаголе: Шелком скрученные – / Эх![98].

Кроме того, Цветаева, превратив признак в субъект, тут же стремится превратить его и в предикат, при этом выразить предикат сравнительной и превосходной степенью: Моя – круче, / Твоя – круче, / У Маруси круче всех! Утверждение превосходства постоянно встречается в обрядовых текстах, особенно в величальных песнях. У Цветаевой признак, став сказуемым, обходится и вообще без подлежащего: Ходи шибче, / Ходи выше / Медом сыщенная – Эх! / Моя – выше, / Твоя – выше, / У Маруси – выше всех!

И прилагательное красная объединяется с прилагательным красивая не только системой образов и цветовой символикой, но и – еще в начале поэмы – общей для них грамматической формой, указывающей на превосходство: Моя – краше, / Твоя – краше, / А у гостя – краше всех!

Интенсифицирующий эпитет в совокупности с корневым повтором Цветаева дополняет синонимией корней: Уж ты кось-околица, / Калитка косящата (П.: 121).