Поэтический язык Марины Цветаевой

Скрытое фонетическое и смысловое присутствие имени Азраил, с которым отождествляется Молодец из поэмы Цветаевой[115], может быть подтверждено и синонимией местоимения я старославянскому аз, что вполне соответствует цветаевской системе лингвистической индукции в порождении слова и образа. Анаграмматическое включение имени Азраил становится завершающим аккордом в этих недоговоренностях: намеком на слово становится даже не первый его слог, а тень этого слога, отбрасываемая местоимением я (= аз) (ср. в поэме «Крысолов» аналогичную лингвистическую индукцию я – аз – азра – П.: 257).

Учитывая всю значимость имен в поэме, можно понять и объяснить отказ Маруси назвать своего возлюбленного упырем и тем самым отвратить беду. Дело в том, что упырь – не настоящее имя героя, не его сущность. Название упырь отвело бы чары от Маруси, но навсегда оставило бы Молодца упырем, как это и происходит в народной сказке. Любовь Маруси, позволившая ей увидеть в злодее заколдованного молодца, снимает с него злые чары, оставляя ему возможность бытия. В этом смысле сказка Цветаевой не только смыкается с древнейшим мифом о преображении чудовища любовью, но и вносит в миф собственно цветаевскую идею преодоления реальности.

Недоговоренность рифмующихся слогов и слов в поэме четко соотносится с фольклорным приемом, широко представленным в рифмованных загадках. Традиция эта нашла свое продолжение в игровых стихах для детей типа Кто нам елочку принес? Неигровое происхождение этой традиции, связанное с мифологическим запретом на сакральное имя, восстанавливается в поэтических текстах Цветаевой с психологической и изобразительной мотивацией незавершенности. Такая мотивация – способ включения архетипического приема в художественное произведение.

Поэма «Молодец» содержит также и другие традиционно-поэтические способы включения в текст зашифрованного слова. В частности, сцена деревенского праздника в начале поэмы состоит из серии загадок, в которых слова-отгадки не названы, но легко угадываются:

Бегут русы,Бегут круты,Шелком скрученные –Эх!Моя – круче,Твоя – круче,У Маруси – круче всех! [*косы]Ходи шибче,Ходи выше,Медом сыщенная –Эх!Моя – выше,Твоя – выше,У Маруси – выше всех! [*грудь]‹…›Горят, ярки,Горят, жарки,Жаром бархачены –Эх!Мои – жарче,Твои – жарче,У Маруси – жарче всех! [*щеки]Стучат, громки,Гремят, звонки,Неуёмчивые –Эх!Мое – громче!Твое – громчеУ Маруси – громче всех! [*сердце](П.: 117, 118).

Обратим внимание еще на один способ включения слова в подтекст. Молодец, загрызая Марусю, поет ей колыбельную песню, предсказывающую будущее воскресение из мертвых:

Наших встреч – счетом пять:Зерном лечь, цветком встать.Цветок красен, листок зелен,Дай тебя уколыбелюНа всю вечность-неделю(П.: 137–138).

За оксюморонностью сочетания вечность-неделю, построенного на контрасте вечного и бренного, кроется сужение смысла слова вечность и расширение смысла слова неделя. При частичной синонимии, свойственной членам подобных пар, вечность уподобляется краткому промежутку времени – неделе в современном значении этого слова (ср. библейский сюжет о семи днях творения мира), и, таким образом, смерть объявляется не вечным небытием, а условием будущего бытия. В результате того же синонимического уподобления расширяется смысл слова неделя. В древнем его значении ‘нерабочий день, праздник’, сохраненном многими славянскими языками и не забытом русским, угадывается современное название выходного дня – воскресенье, а соседство слова вечность вызывает представление об этимологии слова воскресение, т. е. напоминает легенду о воскресении Христа из мертвых. Следовательно, здесь слово-подтекст содержит в себе целый сюжет с философией жертвенной любви, ведущей к бессмертному бытию.

Идея сакральной немоты входит в комплекс представлений о сакральной слепоте и сакральной глухоте, также нашедших множественное отражение в поэзии Цветаевой. Философия отказа от чувственного восприятия мира как условие сверхчувственного интуитивного познания лежит в основе всех религий начиная с язычества, она разрабатывалась и многими философскими направлениями мировой культуры. У Цветаевой представление о сакральной немоте, слепоте и глухоте отчетливо связано с ее концепцией творчества, по которой максимум чувственного восприятия отключает человека от реальности и тем самым явление обнаруживает свою сущность на уровне абсолюта.