Покинутые. Правдивые истории о трагических судьбах и поиске счастья

Мне одиннадцать лет. Я в весенней вышедшей из берегов реке. Тону. Рядом никого. Как же мне страшно. Почему-то говорят, что в такие моменты вся жизнь проносится перед глазами. Ну какая жизнь может пронестись в голове одиннадцатилетнего ребенка? Жизни-то еще особо не было. Внутри только дикий, всепоглощающий ужас: мама, мамочка, ты где?

Мы с подружкой поссорились. У нее была странная привычка – в такие моменты она переставала со мной разговаривать. Совсем. Могла идти рядом, насупившись, и молчать. Не отвечать на мои расспросы, шутки, убеждения заговорить. Полное игнорирование любых моих попыток.

Это была весна. Конец марта. Солнце припекало, но было еще холодно и снег растаял только проталинами. Взрослые девчонки позвали нас за реку (мы жили в селе, рядом с сосняком и небольшой речушкой, метра три в ширину). Там они соорудили сетку на поляне – получилась волейбольная площадка. Чтобы дойти до цивильного мостика, нам пришлось пойти в обход. Проводить время со старшими нам быстро надоело – в волейбол мы играть не умели, просто наблюдали. Пошли домой. Подружка – первая, я за ней. Чтобы не обходить такое расстояние, она пошла по другому пути. Мы отошли от поляны – на этот раз не так далеко. Реку преграждали полусгнившие доски, накиданные друг на друга. Летом мы спокойно проходили в этом месте. Подруга, перескакивая с доски на доску, быстро оказалась на другом берегу. Я двинулась следом за ней. Но вдруг гнилые доски предательски провалились подо мной, и я бухнулась в воду с головой. Река разлилась и оказалась гораздо глубже, чем я думала. А я не умею плавать, совсем. Я пыталась ухватиться за плавающие рядом доски и коряги, а они ни за что не цеплялись. Полная невесомость.

– Помоги мне, дай руку! – кричу я.

Она убежала домой. Не знаю, что в тот момент она чувствовала. Потом мы разговаривали на эту тему уже в более взрослом возрасте. Оказалось, что она просто сильно, панически перепугалась.

Я не утонула. Меня спасли сразу две вещи.

Куртка. Я до сих пор настолько четко помню, какая она была! Двухцветная, сине-красная, дутая – на синтепоне. Она просто надулась, как шарик, и, пока верхняя ткань не промокла, она держала меня на плаву. И доска. Я пыталась ухватиться хоть за что-то, что было рядом, и не находила никакой опоры. И вот она: частично гнилая, но еще крепкая, а главное – плотно сидящая в земле. Я мертвой хваткой вцепилась в нее скользкими пальцами. И выбралась. Откашлялась и пошла домой. С меня ручьями стекала вода. Ноги были тяжеленными от впитавшейся в шерстяные гамаши воды. Я шла по улице, оставляя за собой большие лужи. И вот я, эдакий водяной, открыла дверь дома. Мама увидела меня и ахнула. Перепугалась страшно. Она больше переживала за то, что я заболею. В марте еще довольно холодно, а я насквозь сырая. Она раздела меня догола, высушила полотенцем и натерла мое тело водкой, хранившейся в кухонном буфете на всякий – теперь уже наставший – случай. Укутала меня. Было еще светло, но я от внезапно нахлынувшего тепла, спокойствия, пережитого стресса и счастья, что выжила, крепко уснула. Проснулась я только утром.

– Как ты себя чувствуешь? Горло не болит? Температуры нет?

Удивительно, но никаких признаков простуды не проявилось. Я собралась в школу. Надела ту самую спасительную курточку на синтепоне. Она успела даже высохнуть – мама повесила ее над самой печкой.

* * *

Я вздрогнула из-за страшного грохота. Огромная ледяная глыба только что обрушилась сверху в одном шаге от меня. Холодок пробежал по спине. Я еще минуту назад стояла на этом самом месте.

Я к тому моменту уже седьмой год училась в музыкальной школе. Начинала заниматься в деревянном здании. А потом нас перевели. Новое здание было двухэтажным, без крыши (вернее, конечно, с крышей, но без шифера или какого-нибудь профнастила, без ската совсем). За зиму сверху по краям здания скапливались огромные сосульки с меня ростом. Их специально откалывали, когда они достигали большого размера.

В тот день была оттепель. Дело близилось к весне. Солнце крепко пригревало сосульки сверху, они переливались под его лучами и таяли. В субботу уроки заканчивались раньше. После них я сразу направилась в музыкальную школу. Но дверь оказалась еще запертой – я пришла на целый час раньше. А мы, дети, любили приходить так: можно поболтать с ребятами, которые так же первыми приходили еще до открытия школы искусств. Мы разговаривали, шутили, смеялись. Кто-то из нас вспомнил, что педагоги ругались, наставляя, чтобы мы слишком близко не подходили к зданию.

Наша кучка ребят отошла буквально на пару шагов, продолжая щебетать. И вдруг, прямо за моей спиной – этот грохот.

– Уф! Тебе повезло, иначе бы «снег в башка попал», – ляпнул кто-то из ребят и расхохотался.

Это я сейчас вспоминаю и ужасаюсь. А тогда в моей легкомысленной подростковой голове не промелькнуло ничего пугающего. Мы дождались, когда придет кто-то из преподавателей, и вошли в нашу музыкальную школу.

* * *