Полицейская эстетика. Литература, кино и тайная полиция в советскую эпоху

Создатели «Соловков», как и Горький, приехали на Соловки в качестве якобы «независимых сторонних наблюдателей», способных дать острову объективную литературную и кинематографическую характеристику, опровергающую западные домыслы о советских лагерях [Tolczyk 1999: 118]. Но в Соловецком театре все они превращались из наблюдающих за жизнью, застигнутой «врасплох», в восхищенных зрителей хорошо срежиссированной постановки. Весьма далекие от образа нетронутого острова, ожидающего путешественников, которые создадут его словесный или кинопортрет, Соловки уже владели множеством средств самопрезентации: вдобавок к театру Горького поразили газета, журнал, краеведческое общество и музей, который давал «полную картину разнообразного хозяйства СЛОН-а. – “Соловецкого лагеря особого назначения”» [Горький 1953: 226]. В своей совокупности лагерные возможности по трансляции собственного образа создавали настолько исчерпывающую картину острова, что Горькому и деятелям кино не было нужды впадать в «грубейший эмпиризм» [Горький 1963: 33]. Им следовало просто продвигать ту доходчивую картину, в создание которой лагерь вложил столько сил[182].

Фото 14. Артисты накладывают грим. «Соловки», 1928. Увеличенный стоп-кадр

Неудивительно, что описание Горьким театра изобилует очевидно избыточными кавычками: оно и есть компиляция цитат, а не его собственное высказывание. Как итог лагерь лишается своей реалистичности и становится отдаленно напоминающей себя копией, своего рода рецензией на спектакль. Конечным результатом такого изображения является то, что и заключенные заключаются в кавычки: артисты «конечно, “заключенные”». Если лагерь превращается в представление, то заключенные – во всего лишь так называемых заключенных, заключенных в кавычках. В итоге Горькому остается только сфокусироваться на качестве их игры и похвалить за приложенные на сцене усилия, вместо того чтобы озаботиться реальными условиями труда и жизни в лагере.

Фото 15. Показ заключенных в качестве лагерного аттракциона. «Соловки», 1928. Увеличенный стоп-кадр

Горький уделяет не меньше внимания приему представления у публики, чем непосредственно самому представлению. Он предваряет свое описание заявлением, что театр «вмещает человек семьсот и, разумеется, “битком набит”. “Социально опасная” публика жадна до зрелищ, так же как и всякая другая, и так же, если не больше, горячо благодарит артистов» [Горький 1953:225]. Фильм демонстрирует не меньшую заинтересованность в зрителях соловецких представлений, которые сами по себе становятся зрелищем. В неназванном театре, похожем на те, где могла бы смотреть кино аудитория «Соловков», мужская компания смеется в ответ на услышанную со сцены шутку. Пока мы наблюдаем за их весельем, один из мужчин вдруг оборачивается и смотрит прямо на нас, словно мы только зашли в зал. Нас приглашают присоединиться к просмотру – следующие кадры демонстрируют непосредственно происходящее на сцене. Фильм усаживает нас в зрительный зал местного Соловецкого театра, но прежде показывает, как там следует себя вести публике. Мы видим смех зрителей еще до того, как нам показывают комедийную сценку, поэтому он выступает своего рода закадровым смехом, сигнализирующим, как нам реагировать на грядущую шутку. Фильм не просто тщательно выстраивает образ лагеря, но и формирует его восприятие.

Демонстрируемые нам на экране зрители определенно увлечены и впечатлены зрелищем. Нас призывают последовать их примеру, просто расслабиться и насладиться представлением.

Единственная разница между лагерной публикой и нами – когда огни рампы погаснут и их спектакль закончится, наш продолжится без остановки. На случай если мы окажемся в растерянности относительно того, как реагировать на осмотр достопримечательностей лагеря и его исторического наследия, в фильме показана группа «туристов», увлеченно слушающих рассказ гида об острове. Даже когда мы покидаем театр, камера продолжает снимать заключенных как занятных персонажей нам на потеху. Так, она не только побуждает аудиторию откинуться на стуле и насладиться шоу, устроенным в лагере, но и, что важнее, приглашает зрителя воспринимать сам лагерь как спектакль. Группа накачанных заключенных угодливо раздевается на камеру, а затем комично демонстрирует свои покрывающие все тело татуировки. Татуировки в советских лагерях использовались для отражения сложной иерархии среди уголовников. Вне лагерного периметра даже случайный прохожий понял бы их угрожающий посыл. Благосклонный взгляд камеры заглушает язык насилия татуировок, обращая их обладателей из угрозы в экзотику.