Полным ходом. Эстетика и идеология скорости в культуре русского авангарда, 1910–1930

Остававшееся открытым до конца 1919 года, кафе «Питтореск» представляло собой амбициозное слияние искусства и общественной жизни, которое, благодаря своему акценту на динамичной форме и утилитарном дизайне, оказалось хорошо подходящим раннему советскому периоду. Впереди замаячил новый, более идеологический акцент на скорости.

Конструируя советскую скорость

После Октябрьской революции 1917 года и прихода к власти партии большевиков многие представители авангарда быстро адаптировались к марксистской идеологии нового советского режима, поверив в то, что искусство должно способствовать общественному прогрессу и быстрой индустриализации страны. Многие левые художники одобряли провозглашение большевиками равноправного, бесклассового общества, в котором искусство может способствовать подъему пролетариата. Утилитарные, пропагандистские работы в поддержку большевистской утопии распространялись по мере того, как авангард адаптировался к меняющемуся политическому ландшафту, а различие между искусством и советской жизнью стало стираться. Хотя возвышенная метафизика, господствовавшая в большей части дореволюционного искусства, в это время уменьшилась, представление об идеальных, хорошо взаимосвязанных социальной и культурной сферах приобрело беспрецедентную актуальность для авангарда раннего советского периода. Татлин, развивавший идеи своих контррельефов 1915 года и свое кредо «искусство в жизнь», сыграл ключевую роль в ускорении перехода левого искусства после 1917 года от метафизической абстракции к утилитаризму и механизированному динамизму, имевшему явную пропагандистскую цель[235]. Творчество авангардистов, будь то проекты Татлина или работы нового поколения художников-конструктивистов, предлагали амбициозное видение бесклассового рационального общества, где ускорение являлось существенной характеристикой быстрорастущей промышленной системы страны и активного, амбициозного пролетариата. Быстрое движение означало приближение к марксистской утопии, лежащей в основе советской идеологии.

В то время как дореволюционные художники стремились выйти за пределы современной реальности с помощью метафизики, авангард после 1917 года, в особенности конструктивисты, обратился к машине как средству построения идеального, ускоренного общества. Раннесоветская эстетика основывалась на дореволюционном интересе авангарда к фактуре промышленных материалов и шла дальше. Это расширение понятия фактуры до трехмерных материалов совпало, как уже отмечалось ранее, с принятием машины в качестве источника вдохновения для левых художников. Ни один другой компонент современной реальности не подчеркивал до такой степени «культуру материалов» XX века (термин Татлина, означающий активное художественное использование повседневных материалов), как машина – чудо инженерной мысли, объединяющее разрозненные части, часто сделанное из металла, нацеленное на производство механической силы и скорости (будь то паровозная, автомобильная, авиационная или промышленная скорость). Архитектор-конструктивист Моисей Гинзбург, утверждавший, что смысл существования машины «заключается в движении», в 1924 году говорил, что «машина, которая не динамична в самом грубом смысле этого слова, представляет собой очевидную бессмыслицу» [Гинзбург 1924: 102–103]. Машина, полагал Гинзбург, олицетворяет ускоренную динамику эпохи. Советские авангардисты, художники-инженеры, будут воспевать дух ускорения, стремясь преобразовать общество с помощью машины. Хотя левые художники и до революции часто обращались к современным технологиям в своих работах, только после 1917 года машина и ее энергичность приобрели такое большое художественное и идеологическое значение.

Татлинский проект памятника III Интернационалу, созданный в 1919–2020 годах, будучи одной из самых знаменитых (и символичных) работ раннего советского периода, ознаменовал начало активного участия авангарда в общественном развитии и механизации страны. В ответ на апрельский декрет Ленина 1918 года о разворачивании «монументальной пропаганды», Татлин разработал свой памятник в виде огромной башни, состоящей из вращающихся секций и наклонного фасада, который мог бы олицетворять стремительный прогресс эпохи[236]. Массивная конструкция, названная в честь III Интернационала, образованного большевиками в марте 1919 года (вслед за I Интернационалом, или Международным товариществом рабочих, существовавшим в 1864–1876 годах, и II Интернационалом 1889–1914 годов), должна была стать штаб-квартирой организации и центром политической агитации в развивающемся коммунистическом государстве. Введение динамизма и механического движения в публичную сферу, по мнению Татлина, должно было дать толчок идеологическим и физиологическим возможностям широких масс[237]. Хотя памятник III Интернационалу так и не был построен, Татлин выставлял его небольшую (450-сантиметровую) модель (Илл. 12), сделанную из дерева, картона, проволоки, металла и промасленной бумаги.