Полным ходом. Эстетика и идеология скорости в культуре русского авангарда, 1910–1930

Спроектированный как спиралевидная конструкция из железа и стекла, изобилующая динамическими изгибами и множеством диагональных опор, которые могли подниматься над Петроградом и достигать 400 метров в высоту (на 100 метров выше Эйфелевой башни), татлинский монумент должен был воплощать амбициозное, энергичное движение в небо и в будущее. Выразительный наклон и форма этой башни напоминали мощного шагающего человека, где основание представляло собой расставленные ноги, а изогнутая конструкция – туловище. Николай Пунин утверждал в своей статье о башне Татлина от 1920 года: «Напрягая мышцы, форма ищет выхода по самым упругим и бегущим линиям, какие только знает мир – по спиралям. Они полны движения, стремления, бега и они туги, как воля творящая и как мускул, напряженный молотом» [Пунин 1920:3]. Конструируя свою башню по образу движущегося человеческого тела и его мускулатуры, одновременно с этим Татлин использовал динамическую форму спирали, чтобы подчеркнуть «творческую волю» или потенциал советского авангарда, а устремление башни вверх символизировало возможность искусства способствовать быстрому подъему советской страны к ее утопическим политическим целям[238].

Даже внутренняя механика памятника III Интернационалу выражала физическое движение, жизнеспособность и целеустремленность. Внутри антропоморфного каркаса башни Татлин расположил четыре больших стеклянных секции, циклическое вращение которых должно было дополнять внешний динамизм спиральной конструкции. Нижняя секция башни, в форме цилиндра, должна была вращаться вокруг своей оси со скоростью один оборот в год, а следующая секция, в форме пирамиды, обращалась бы ежемесячно. Оборот цилиндрической части над пирамидой должен был занимать сутки, в то время как самая верхняя полусфера проходила бы круг каждый час. Те, кто работал бы в этих четырех секциях и использовали бы башню в пролетарских, агитационных целях – например, для трансляции марксистской пропаганды по всей стране, – таким образом, были бы объединены за счет движения «объемлющей формы» башни – термин Татлина, показывающий, как его памятник может выполнять множество функций и соединять людей и технику. Прежде всего, этот проект продвигал идею о том, что советские художники могут использовать машину и ее скорость для утилитарных, пропагандистских целей.

Илл. 12. В. Е. Татлин, Модель памятника Третьего Интернационалу (1920). © Музей современного искусства ⁄ Лицензия SCALA ⁄ Art Resource, Нью-Йорк

Как свидетельствует антропоморфный дизайн памятника III Интернационалу, в ранний советский период художники-авангардисты активно продвигали человеческое тело и присущий ему потенциал скорости. Если из кубофутуристских, лучистских и супрематических работ человеческая фигура исчезла, то в левом искусстве после 1917 года произошло обратное, поскольку темп современности и упор конструктивизма на утилитаризм снова вызвали интерес к физической динамике тела, хотя и в механизированной форме, соответствующей растущей зависимости эпохи от эффективных, быстро движущихся машин[239]. В работах Татлина и других художников этого времени машина часто была связана с человеческим телом их общей способностью двигаться в темпе и с определенной целью. «Машина, – писал конструктивист А. Топорков в 1921 году, – гораздо более похожа на одушевленный организм, чем это обычно думают <…> Машина есть слово, ставшее плотью» [Топорков 1921:31]. Вместо изображения несущихся лучей или парящих геометрических масс, авангард после драматических событий 1917 года вернулся к человеческому телу, чтобы подчеркнуть материальный аспект скорости и ее отношение к быстрой эволюции преображенных государства и населения. Как утверждает Ричард Стайтс, «революция открывает новое пространство и бесконечные перспективы; она призывает к возрождению, очищению, спасению» [Stites 1989: 3]. Абстрактный динамизм футуристов и супрематистов действительно уступил место (воз)рождению быстрого, нового советского человека, механизированного и способного пересекать обширное социалистическое послереволюционное пространство страны.