Понятие политического

Что есть классическое в такой модели политического единства, замкнутого внутренне, т. е. умиротворенного, и замкнутого внешне, т. е. выступающего как суверен по отношению к суверенам? Классическое — это возможность однозначных, ясных различений. «Внутри» и «вне», «война» и «мир», а во время войны — «военное» и «гражданское», «нейтральность» или «ненейтральность», — все эти разделения можно распознать, никто не собирается их затушевывать. И во время войны у всех, по обе стороны, тоже вполне ясный статус. И враг во время войны, как ее трактует межгосударственное право народов, признается суверенным государством на том же самом уровне [что и воюющее с ним государство]. В этом межгосударственном праве народов само признание государством, пока у такого признания еще есть содержание, предполагает признание права на войну, а значит, и признание в качестве справедливого врага. И враг тоже имеет статус; он не преступник. Война может быть ограничена и оберегаема правом народов. Вследствие этого она также могла быть завершена мирным договором, который, как правило, содержал статью об амнистии. Лишь так возможно ясное различение войны и мира, и лишь так возможна чистая, недвусмысленная нейтральность.

Оберегание и ясное ограничение войны содержит в себе релятивизацию вражды. Каждая такая релятивизация — это большой прогресс в смысле гуманности. Конечно, дается он не легко, потому что людям трудно не считать преступником своего врага. Во всяком случае, европейскому праву народов применительно к войнам между континентальными государствами этот редкий шаг удался. Как он удастся другим народам, которые знают в своей истории только колониальные и гражданские войны, надо еще посмотреть. Отнюдь не прогресс в смысле гуманности — подвергнуть опале оберегаемую войну европейского права народов как реакционную и преступную и, вместо того, разнуздывать, именем справедливой войны, вражду революционных классов или рас, уже не могущих и даже не хотящих различать врага и преступника.

Государство и суверенитет суть основа достигнутых пока что правом народов ограничений мира и вражды. В действительности корректно ведомая по правилам европейского права народов война гораздо более чувствительна к праву и взаимности; правовой процедуры, «правового действия», как раньше говорили, в ней тоже больше, чем в инсценированном современными властителями показательном процессе по моральному и физическому уничтожению политического врага. Кто сметает классические различения и выстроенное на них оберегание межгосударственной войны, должен знать, что он делает. Это знали профессиональные революционеры, такие, как Ленин и Мао Цзедун. Многие профессиональные юристы этого не знают. Они даже не замечают, что традиционные классические понятия оберегаемой войны используются как оружие революционной войны, чисто инструментально, [когда] ничем себя не связывают, без обязательств взаимности.

Таково положение. Столь запутанная ситуация, промежуточная между формой и бесформенностью, войной и миром, выдвигает на передний план неудобные и неизбежные вопросы, в которых содержится настоящий вызов. Немецким словом Herausforderung [вызов] здесь выражается смысл как некоторого Challenge f так и провокации.[419]

ПОПЫТКА ОТВЕТА

Сочинение о понятии политического — это попытка дать ответы на новые вопросы, без недооценки и Challenge'а, и провокации. Если в докладе о Гуго Пройсе (1930) и работах «Хранитель Конституции» (1931) и «Легальность и легитимность» (1932)[420] исследуется новая конституционно-правовая проблематика внутри государства, то теперь темы теории государства встречаются с темами права народов применительно к отношениям между государствами; речь идет не только о (еще совершенно неизвестной в тогдашней Германии) плюралистической теории государства, но и о Женевском Союзе Народов. Это сочинение отвечает на вызов промежуточного положения. Само же это сочинение есть вызов, в первую очередь, — экспертам-конституционалистам и юристам-международникам.

Так, уже в первом предложении говорится: «Понятие государства предполагает понятие политического». Кто же поймет столь абстрактно сформулированный тезис? Я и сегодня сомневаюсь, было ли оправдано начинать изложение такой, на первый взгляд, непрозрачной абстракцией, потому что часто уже первое предложение определяет судьбу публикации. И все-таки почти эзотерически отвлеченное высказывание именно здесь вполне уместно. Провоцирующая форма тезиса показывает, к кому оно в первую очередь адресовано, а именно, к знатокам jus publicum Europaeum,[421] его истории и современной проблематики. Послесловие же вообще обретает смысл лишь постольку, поскольку адресуется к таким знатокам, потому что в нем подчеркивается как намерение «задать рамки для огромной проблемы», так и строго дидактический характер изложения.