Понятие политического

Народ, существующий политически, не может, следовательно, отказаться от того, чтобы в некоторых случаях своим определением с опасностью для себя различить врага и друга. Он может сделать торжественное заявление об осуждении войны как средства решения международных споров и отказе от нее как «инструмента национальной политики», что имело место, например, в так называемом Пакте Келлога 1928 г.[471] Тем самым он не откажется от войны как инструмента интернациональной[472] политики (а война, служащая интернациональной политике, может быть хуже, чем война, которая служит одной только национальной политике), не «проклянет» и не «объявит вне закона» войну вообще. Во-первых, такое заявление предполагает совершенно определенные оговорки, которые, явно или неявно, разумеются сами собой, например, [предполагается] его собственное государственное существование и самозащита, соблюдение существующих договоров, право на свободное и независимое продолжение существования и т. д.; во-вторых, что касается их логической структуры, эти оговорки — не просто какие-то исключения из нормы; они вообще только и придают норме ее конкретное содержание, это не периферийные ограничения, оговаривающие исключения, но такие оговорки, которые задают норму, и без них обязательства бессодержательны; в-третьих, пока наличествует независимое государство, само это государство, в силу своей независимости, решает для себя, наступил ли оговоренный случай (самооборона, агрессия противника, нарушение существующих договоров, включая сам Пакт Келлога, и т. д.); наконец, в-четвертых, вообще невозможно «поставить вне закона» (ächten) войну, это возможно только по отношению к определенным людям, народам, государствам, классам, религиям и т. д., которые путем «объявления вне закона» (Ächtung) должны быть объявлены врагами. Таким образом, и торжественное «объявление войны вне закона» не устраняет различения друга и врага, но только, благодаря новым возможностям международного объявления hostis'ом, придает этому различению новое содержание и новую жизнь.

Если пропадает это различение, то пропадает и политическая жизнь вообще. Политически существующий народ отнюдь не волен, заклиная и провозглашая, уклониться от этого судьбического различения. Если часть народа объявляет, что у нее врагов больше нет, то тем самым, в силу положения дел, она ставит себя на сторону врагов и помогает им, но различение друга и врага тем самым отнюдь не устраняется. Если граждане некоего государства заявляют, что у них лично врагов нет, то это не имеет отношения к делу, ибо у частного человека нет политических врагов; в лучшем случае, такие заявления могут означать, что гражданин желал бы выйти из той политической совокупности, к которой он принадлежит по своему пребыванию (Dasein), и жить отныне лишь как частное лицо.[473] Далее, было бы заблуждением верить, что один отдельный народ мог бы, объявив дружбу всему миру, или же посредством добровольного разоружения, устранить различение друга и врага. Таким образом, мир не деполитизируется и не переводится в состояние чистой моральности, чистой юридичности (Rechtlichkeit) или чистой хозяйственности. Если некий народ страшится трудов и опасностей политической экзистенции, то найдется именно некий иной народ, который примет на себя эти труды, взяв на себя его «защиту против внешних врагов» и тем самым — политическое господство; тогда господин-защитник определяет и врага, в силу извечной взаимосвязи защиты и повиновения.[474]

На этом принципе покоится не только феодальный порядок и отношения сеньора и вассала, вождя и приверженца, патрона и клиента, которые только позволяют ему проявиться особенно ярко и открыто и ничем его не маскируют, но и вообще нет никакого порядка субординации, никакой разумной легитимности или легальности без взаимосвязи защиты и повиновения. Protego ergo obligo — это cogito ergo sum[475] государства, и учение о государстве, в котором это положение не осознано систематически, остается фрагментарным. Гоббс (в конце английского издания 1651 г., р. 396) назвал подлинной целью своего «Левиафана» показать людям вновь «the mutual relation between Protection and Obedience», нерушимое соблюдение коего требуется равно человеческой природой, как и божественным правом.[476]