Понятие политического

Психологические замечания насчет «оптимизма» и пессимизма» отнюдь не исчерпывают вопрос; то же самое относится и к анархизму, который, утверждает обратное, [а именно,] что злы лишь такие люди, которые считают человека злым, из чего, собственно, следует, что те, кто считает его добрым, то есть анархисты, уполномочены для некоторого господства или контроля над злыми, что опять-таки вновь поднимает ту же проблему. Напротив, следует принять во внимание, сколь различны в разных областях человеческого мышления «антропологические» предпосылки. Педагог с методической необходимостью будет считать человека поддающимся воспитанию и образованию. Юрист, специалист по частному праву, исходит из положения «unus quisque praesumitur bonus».[493] [494] Теолог перестает быть теологом, если он больше не считает людей греховными или нуждающимися в спасении и не отличает больше спасенных от неспасенных, избранных от неизбранных, в то время как моралист предполагает свободу выбора между добром и злом.[495] Поскольку же сфера политического в конечном счете определяется возможностью врага, то и политические представления не могут с успехом брать за исходный пункт антропологический «оптимизм». Иначе вместе с возможностью врага они бы отрицали и всякие специфически политические следствия.

Взаимосвязь политических теорий с теологическими догмами о грехе, особенно явственно выступающая у Боссюэ, Местра, Бональда, Доносо Кортеса и Ф. Ю. Шталя, но и у бессчетного множества других действующая столь же интенсивно, объясняется сродством этих необходимых предпосылок мышления. Пока теология еще не истончилась до состояния только нормативной морали или педагогики, а догма — до состояния не более чем дисциплины, основная теологическая догма о греховности мира и человека — равно как и различение друга и врага — приводит к разделению людей, к «дистанцированию» и делает невозможным неразличающий оптимизм понятия человека вообще. В добром мире среди добрых людей господствуют, конечно, лишь мир, безопасность и гармония всех со всеми, священники и теологи здесь столь же излишни, как политики и государственные мужи. Что в социальном и индивидуально-психологическом отношении означает отрицание наследственного греха показали Трёльч[496] и Сейер [БеПИёге] (в ряде публикаций о романтике и романтиках) на примере многочисленных сект, еретиков, романтиков и анархистов. Таким образом, методическая связь теологических и политических предпосылок мышления ясна. Но теологическая поддержка политических понятий зачастую ведет к путанице, потому что обычно переносит это различение в область моральной теологии или, по меньшей мере, смешивает его с нею, а тогда понимание экзистенциальных противоположностей в большинстве случаев затемняется нормативистским фикционализмом или даже педагогически-практическим оппортунизмом. Пессимизм таких теоретиков политики, как Макьявелли, Гоббс, а зачастую и Фихте, по существу, лишь предполагал реальную действительность или возможность различения друга и врага. Что касается Гоббса, этого великого и поистине систематического политического мыслителя, то его «пессимистическое» понимание человека, затем, правильное понимание того, что именно убежденность обеих [противоборствующих] сторон в истинном, добром и справедливом влечет за собой наихудшую вражду, а, в конечном счете, и «bellum» всех против всех, — все это следует рассматривать не как химеры ужасной и болезненной фантазии, а также не только как философию выстраивающегося на основе свободной «конкуренции» гражданского общества (Теннис),[497] но как элементарные предпосылки специфически политической системы мыслей.

Поскольку эти политические мыслители все время держат в поле зрения конкретную экзистенциальность возможного врага, они часто обнаруживают такого рода реализм, которого было достаточно, чтобы напугать нуждающихся в безопасности людей. Не задаваясь целью разрешить вопрос о естественных свойствах человека, можно, видимо, все-таки предположить, что, в общем, по меньшей мере, пока дела у них идут сносно или даже хорошо, люди любят иллюзию безопасного покоя и не желают терпеть тех, кто «все видит в черном свете». Поэтому политическим противникам ясной политической теории не будет трудно, именем какой-нибудь автономной предметной области, объявить ясное понимание и описание политических феноменов и истин неморальным, неэкономическим, ненаучным и, прежде всего, — ибо политически дело состоит именно в этом — дьявольским наваждением hors-la-loi, которое необходимо побороть.