Понятие политического

Такова была судьба Макьявелли, который, будь он макьявеллистом, вместо «Государя» написал бы, пожалуй, скорее книгу, составленную из трогательных сентенций. В действительности Макьявелли был в обороне, как и его отечество — Италия, которая в XVI в. подвергалась вторжениям немцев, французов, испанцев и турок. Ситуация идеологической обороны повторилась в начале XIX в. в Германии, во время вторжений французских войск, революционных и наполеоновских. Фихте и Гегель снова возвеличили Макьявелли, когда для немецкого народа дело состояло в том, чтобы защититься от врага, совершающего свою экспансию при помощи гуманитарной идеологии.

Наихудшая путаница возникает тогда, когда такие понятия, как «право» и «мир», политически используются таким образом, чтобы помешать ясному политическому мышлению, легитимировать собственные политические устремления и дисквалифицировать или деморализовать противника. У права как такового, будь то частное, будь то публичное право, есть (самое надежное — в тени великого политического решения, т. е., например, в рамках стабильного государственного строя) своя собственная относительно самостоятельная область. Но, как и всякая сфера человеческой жизни и мышления, оно может быть использовано: будь то для поддержки или для опровержения какой-то иной сферы. С точки зрения политического мышления, само собой разумеется и не противно ни праву, ни морали обращать внимание на политический смысл такого использования права или морали и, в особенности в противоположность фразам о «господстве» или даже суверенитете Права («des» Rechts), всегда ставить несколько более конкретных вопросов: во-первых, означает ли здесь «право» существующие позитивные законы и методы законодательства, которые должны продолжать действовать в дальнейшем; если так, то «господство права» означает не что иное, как легитимацию определенного status quo, в сохранении которого, разумеется, заинтересованы все те, чья политическая власть или экономические преимущества стабилизируются в этом праве.

Во-вторых, ссылка на право могла бы означать, что некое более высокое или более правильное право, так называемое естественное или разумное право, противопоставляется праву status quo; тогда для политика очевидно, что «господство» или «суверенитет» такого рода права означает господство или суверенитет людей, которые могут ссылаться на более высокое право и принимают решение о том, что есть его содержание и кем это право должно применяться. Более ясно, чем все остальные, с великой непоколебимостью Гоббс вывел эти простые следствия политического мышления и все время повторял, что суверенитет права означает только суверенитет людей, которые устанавливают и используют правовые нормы, что господство «высшего порядка» — пустая фраза, если она не имеет того политического смысла, что определенные люди на основе этого высшего порядка желают господствовать над людьми «низшего порядка». Политическое мышление в самостоятельности и замкнутости своей сферы здесь совершенно неопровержимо, ибо всегда именно конкретные группы людей борются во имя «права» или «человечества», или «порядка», или «мира» против других конкретных групп людей, и наблюдатель политических феноменов, если он последовательно остается при своем политическом мышлении, также и за упреками в имморализме и цинизме может все снова и снова распознавать лишь политическое средство конкретно борющихся людей.

Политическое мышление и политический инстинкт теоретически и практически подтверждают себя в способности различать друга и врага. Высшие точки большой политики суть именно те мгновения, когда враг бывает конкретно и ясно увиден как враг.