Понятие политического

Тем не менее, Гегель всюду остается в высшем смысле политическим. Даже те из его работ, которые касаются актуальных проблем тогдашней эпохи, прежде всего, гениальная ранняя «Конституция Германии», лишь документируют как нечто самоочевидное, явственно зримое сквозь эфемерную правильность или неправильность данных сочинений, ту философскую истину, что всякий дух есть современный, присутствующий в настоящем дух, и его невозможно обнаруживать или искать ни в «репрезентации» эпохи барокко, ни в «алиби» эпохи романтизма. Это — гегелевское «Hic Rhodus»,.[486] в этом — подлинность философии, которая не пускается в фабрикацию интеллектуальных ловушек, оставаясь в «неполитической чистоте» и чистой неполитичности. Специфически политический характер имеет также его диалектика конкретного мышления. Часто цитируемое положение о переходе количества в качество имеет насквозь политический смысл и выражает понимание того, что точка политического и тем самым качественно новая интенсивность человеческого разделения на группы достигается, исходя из любой «предметной области». В собственном смысле случаем применения этого положения является в XIX в. экономическое; в «хозяйстве» — «автономной», якобы политически нейтральной предметной области — постоянно происходил такой скачок, т. е. такая политизация прежде неполитического и чисто «предметного»; здесь, например, если экономическое владение достигало определенного количества, оно становилось явно «социальной» (правильнее: политической) властью, propriété[487] превращалась в pouvoir[488] классовая противоположность, которая первоначально была лишь экономически мотивированной, становилась классовой борьбой враждебных групп. У Гегеля можно обнаружить также первую полемически-политическую дефиницию буржуа как человека, который не желает покинуть сферу неполитического безопасно-приватного, который в том, что касается владения имуществом и справедливости, возможной в частном владении имуществом, относится к целому как такой отдельный человек, который находит возмещение своей политической ничтожности в плодах мира и приобретательства и прежде всего — «в совершенной безопасности, с которой можно ими наслаждаться», который вследствие этого хочет быть свободным от необходимости быть храбрым и подвергать себя опасности насильственной смерти.[489] Наконец, Гегель разработал также дефиницию врага, чего, по большей части, избегали философы Нового времени: враг есть нравственное (но не в моральном смысле, а с точки зрения «абсолютной жизни», «вечного в народе») различие как подлежащее отрицанию чужое в его живой тотальности. «Такое различие есть враг; и различие, положенное в соотношении, существует одновременно в качестве его противоположности бытию противоположностей, в качестве „ничто“ врага, и это „ничто“ для обеих сторон в равной степени есть риск борьбы. Для нравственного этот враг может быть лишь врагом народа, и, точнее, лишь каким-то народом. Так как здесь на передний план выступает единичность, то для народа налицо то, что единичное подвергается опасности смерти».[490] «Эта война является войной не семей против семей, а народов против народов, и потому сама ненависть становится безразличной, свободной от всякой личности».[491] Можно спросить, долго ли в действительности пребывал в Берлине дух Гегеля. Во всяком случае, то направление, которое с 1840 г. становилось главенствующим в Пруссии, предпочло, чтобы ему была доставлена «консервативная» философия государства, а именно, философия Фридриха Юлиуса Шталя, тогда как Гегель пропутешествовал через Карла Маркса к Ленину и далее в Москву. Там его диалектический метод доказал свою конкретную силу в новом конкретном понятии врага, понятии врага классового, и превратил как себя самого, т. е. диалектический метод, так и все остальное, легальность и нелегальность, государство, даже компромиссы с противником, в «оружие» этой борьбы. У Георга Лукача[492] эта актуальность Гегеля более всего наполнена жизнью. Лукач цитирует также высказывание Ленина, которое Гегель мог бы отнести не к классу, но к политическому единству борющегося народа: «Мы, — говорит Ленин, — решительно отвергаем тех, которые понимают под политикой мелкие трюки, иногда граничащие с обманом. Классы обмануть невозможно».