Понятие политического

Мощнейший взрыв этой вражды — сильнее, чем ecrasez I’infame[498] в XVIII в., сильнее, чем ненависть к французам барона фон Штейна и «убейте их, на Страшном Суде вас не спросят о причинах» Клейста,[499] сильнее даже, чем уничтожающие выпады Ленина против буржуа и западного капитализма, — я усматриваю в Новое время в борьбе Кромвеля против папистской Испании. В речи от 17 сентября 1656 г. он говорит: «The first thing therefore, that I shall speak to, is That, that is the first lesson of Nature: Being and Preservation... The conservation of that „namely our national being“ is first to be viewed with respect to those who seek to undo it, and so make it not to be». Итак, рассмотрим наших врагов, the Enemies to the very being of these nation (он все время повторяет это «very Being» или «National Being» и затем продолжает): «Why, truly, your great Enemy is the Spaniard. He is a natural enemy. He is naturally so; he is naturally so throughout — by reason of that enmity that is in him against what so ever is of God. What so ever is of God which is in you, or which may be in you». Затем он повторяет: испанец ваш враг, его enmity is put into him by God; он есть «the natural enemy, the providential enemy», кто считает его accidental enemy, не знает Писания и что творит Господь,[500] ибо сказано: «И вражду положу между семенем твоим и семенем ее» (Быт., 3, 15); с Францией можно заключить мир, но не с Испанией, ибо это папистское государство, а Папа придерживается мира лишь пока он хочет. (Цитированные по-английски места вряд ли можно правильно передать на каком-нибудь другом языке).[501]

Однако же и наоборот: повсюду в политической истории, внешнеполитической равно как и внутриполитической, неспособность или нежелание совершать такое различение является симптомом политического конца. В России перед революцией переживающие свой закат классы романтизировали русского крестьянина, сделав из него доброго, порядочного и христианского мужика. В запутавшейся Европе релятивистская буржуазия пыталась сделать предметом своего эстетического потребления все мыслимые экзотические культуры. Перед революцией 1789 г. аристократическое общество во Франции грезило о «по природе добром человеке» и трогательно добродетельном Народе. Показывая Ancien régime [502] Токвиль изображает эту ситуацию в словах, глубинное напряжение которых у него самого достигает специфически политического пафоса: революции совершенно не чувствовали; примечательны та уверенность и беззаботность, с какой эти привилегированные говорили о доброте, кротости и невинности народа, когда на дворе был уже 1793-й — «spectacle ridicule et terrible».[503]

8

Либерализмом последнего столетия все политические представления были своеобразно и систематически изменены и денатурированы. В качестве исторической действительности либерализм столь же мало избег политического, как и любое значительное историческое движение, и даже его нейтрализации и деполитизации, касающиеся образования, хозяйства и т. д., имеют политический смысл. Либералы всех стран вели политику, как и другие люди, и вступали в коалиции также и с /^либеральными элементами и идеями, оказываясь национал-либералами, социал-либералами, свободно-консервативными, либеральными католиками и т. д.[504] В особенности же они связали себя с совершенно нелиберальными, ибо по существу своему политическими и даже ведущими к тотальному государству силами демократии.[505] Вопрос, однако, состоит в том, может ли быть получена из чистого и последовательного понятия индивидуалистического либерализма специфически политическая идея. На это следует ответить: нет. Ибо отрицание политического, которое содержится во всяком последовательном индивидуализме, может быть, и приводит к политической практике недоверия всем мыслимым политическим силам и формам государства, но никогда не приводит к подлинно позитивной теории государства и политики. И вследствие этого имеется либеральная политика как полемическая противоположность государственным, церковным или иным ограничениям индивидуальной свободы, торговая политика, церковная и школьная политика, культурная политика, но нет просто либеральной политики, а всегда лишь либеральная критика политики. Систематическая теория либерализма касается почти исключительно только внутриполитической борьбы против государственной власти и дает ряд методов сдерживания и контроля этой власти для защиты индивидуальной свободы и частной собственности, для того, чтобы сделать государство «компромиссом», а государственные учреждения — «клапаном», а в остальном «уравновешивать» монархию демократией, демократию — монархией, что в критические эпохи — в особенности в 1848 г. — приводило к столь противоречивой позиции, что все хорошие наблюдатели, такие как Лоренц фон Штейн, Карл Маркс, Фр. Юлиус Шталь, Доносо Кортес отчаивались найти тут политический принцип или идейную последовательность.