Понятие политического

Все эти разъяснения-разрушения[507] весьма точно нацелены на подчинение государства и политики отчасти индивидуалистической и потому частноправовой морали, отчасти экономическим категориям, и на лишение государства и политики их специфического смысла. Весьма примечательно, с какой самоочевидностью либерализм не только признает «автономию» различных областей человеческой жизни за пределами политического, но и утрирует ее, доводя до специализации и даже полной изоляции. Что искусство есть дитя свободы, что эстетическое ценностное суждение безусловно автономно, а художественный гений суверенен, кажется ему само собой разумеющимся, да что там, в некоторых странах и подлинно либеральный пафос возвысился лишь тогда, когда этой автономной свободе искусства стали угрожать морализирующие «апостолы нравственности». Мораль, в свою очередь, тоже стала автономной относительно метафизики и религии, наука — относительно религии, искусства и морали и т. д. Но самым важным случаем автономизации предметной области оказалась самостоятельность норм и законов экономического, реализовавшаяся с неколебимой уверенностью. Что производство и потребление, ценообразование и рынок имеют свою собственную сферу и не могут управляться ни этикой, ни эстетикой, ни религией, а менее всего — политикой, — было одной из немногих не дискутируемых, несомненных догм этой либеральной эпохи. Тем интереснее, что у политических точек зрения с особенным пафосом отнимали всяческую значимость и подчиняли их нормативностям и «порядкам» морали, права и хозяйства. Поскольку, как сказано, в конкретной действительности политического бытия правят не какие-то абстрактные порядки и нормативные ряды, но всегда только конкретные люди или союзы господствуют над другими конкретными людьми и союзами, то и здесь, конечно, если рассматривать политически, «господство» морали, права, хозяйства и «норм» тоже имеет лишь конкретный политический смысл.

Примечание (не менялось после 1927 г.): Идеологическая структура Версальского договора в точности соответствует этой полярности этического пафоса и хозяйственного расчета. В ст. 231 Германский Рейх принуждается к признанию своей «ответственности» за весь военный ущерб и потери, чем создается основа для правового и морального ценностного суждения. Таких политических понятий, как «аннексия», избегают; уход [Германии] из Эльзаса-Лотарингии — это «дезаннексия» (ёёзаппехюп), т. е. исправление неправого; уход из датских и польских областей служит идеальным требованиям принципа национальности; изъятие колоний даже объявляется в ст. 22 делом бескорыстной гуманности. Противоположный хозяйственный полюс этого идеализма образуют репарации, т. е. длительная и безграничная хозяйственная эксплуатация побежденного. Результат: такой договор вообще не мог реализовать политическое понятие «мира», так что требовались все новые и новые «подлинные» мирные договоры: Лондонский протокол августа 1924 г. (план Доу), Локарнский договор в октябре 1925 г., вступление в Лигу Наций в сентябре 1926 г. — список еще не закончен.

С самого начала либеральное мышление упрекало государство и политику в «насилии». Это было бы не более, чем одним из многих бессильных ругательств в политическом споре, если бы связь с одной из великих метафизических конструкций и истолкованием истории не обеспечивала ему более широкий горизонт и более значительную убеждающую силу. Просвещенный XVIII в. видел перед собой ясную и простую линию восходящего прогресса человечества. Прогресс должен был прежде всего состоять в интеллектуальном и моральном усовершенствовании человечества; линия проходила между двух точек и вела от фанатизма к духовной свободе и зрелости, от догмы к критике, от суеверия к просвещению, от тьмы к свету. В следующем, XIX в. на передний план выступают, конечно, весьма значительные в первой его половине трехчленные конструкции, в особенности гегелевская диалектическая последовательность ступеней (например, естественная общность — гражданское общество — государство) и знаменитый закон трех стадий Конта (от теологии через метафизику к позитивной науке). Трехчленность, однако, страдает отсутствием полемической ударной силы, присущей двучленной антитезе. Поэтому, как только вслед за временами спокойствия, усталости и попытками реставрации вновь началась борьба, тут же снова победило простое двучленное противопоставление; даже в Германии, где им отнюдь не придавалось воинственного значения, такие двучлены как «господство и товарищество» (у О. Гирке) или «общность и общество» (у Ф. Тенниса) вытеснили во второй половине XIX в. трехчленную схему Гегеля.