Понятие политического

Практически альтернатива войны и мира в таком промежуточном положении оказывается еще более важной, потому что теперь все становится всего лишь правовым допущением и фикцией, исходят ли тут из того, что все, что не мир, — война, или же из того, что все, что не война, есть само по себе мир уже поэтому. Вот она, знаменитая «палка о двух концах». Каждый может вести свой аргумент в одну или в другую сторону, хватаясь за один или за другой конец палки. Все попытки дать дефиницию войны должны завершиться здесь в лучшем случае совершенно субъективистским или волюнтаристическим децизионизмом: война наличествует тогда, когда становящаяся активной сторона желает войны. «Единственно надежным различительным признаком, — говорится в одной недавно появившейся и заслуживающей признания тщательно написанной монографии о понятии войны в международном праве, — остается, таким образом, только воля противоборствующих сторон. Если она направлена на то, чтобы применять насильственные меры как военные, тогда господствует война. Если нет, — тогда мир».[554] К сожалению, вот это: «если нет, — тогда мир», — неправильно. Чтобы привести в исполнение понятие войны, достаточно воли одного-единственного государства, все равно, у какой из сторон есть эта воля.[555] Правда, такой децизионизм отвечает положению дел. Например, он соответствующим образом выражается в том, что политический характер международно-правовых конфликтов определяется уже исключительно децизионистски, волей каждого конфликтующего, то есть и здесь воля становится «непосредственным критерием политического».[556]

Но что это означает применительно к нашему вопросу об отношении войны и мира? Оказывается, враждебность, animus hostilis[557] стала первичным понятием. В современном промежуточном состоянии между войной и миром это имеет совершенно иное значение, нежели более ранние «субъективные» или «волевые» теории понятия войны. Во все времена бывали «половинные», «частичные» и «неполные», «ограниченные» и «закамуфлированные» войны, и выражение, использованное в докладе Литтона[558] применительно к действиям японцев, «war disguised»[559] само по себе не было бы чем-то новым. Ново юридически отстроенное, институционализированное пактом Келлога и Лигой Наций промежуточное состояние между войной и миром, которое делает в наши дни неправильными все эти негативные умозаключения, все равно, делается ли в них вывод о том, что есть война, если нет мира, или вывод о том, что есть мир, если нет войны.

Пацифист Ганс Вееберг в январе 1932 г. говорил о Манчжурском конфликте: Что не есть война, то в международно-правовом юридическом смысле есть мир. Практически в то время это означало вот что: действия японцев в Китае не были войной, то есть в смысле Женевского пакта о создании Лиги Наций они не «сделали шаг к войне» и предпосылок для санкций Лиги Наций (таких, какие были предприняты против Италии осенью 1935 г.) не было. Позже Вееберг изменил свое мнение и свои формулировки,[560] однако подлинную логику отношения понятий в таких негативных определениях он не понял и до сих пор. Речь идет не о «субъективных» или «объективных» теориях понятия войны в общем, но о проблеме особого промежуточного состояния между войной и миром. Для пацифизма женевского толка характерно превращение мира в юридическую фикцию: мир есть все, что не война, война же при этом должна быть милитаристской войной старого стиля с animus belligerandi.[561] Скудный мир! Для тех, кто умеет распорядиться немилитаристскими, например, хозяйственными возможностями принуждения и влияния, чтобы навязать свою волю и сломить волю противника, избежание милитаристской войны старого стиля — детские игрушки; тем же, кто осуществляет милитаристские акции, нужно лишь достаточно энергично утверждать, что никакой воли к войне, никакого animus belligerandi у них нет.