Портрет матери

К вечеру пришло распоряжение — всех определить на тяжелые работы в гарнизон. «У той «Берлин», — го­ворит старик. И словно свет какой-то включается от этих слов.

Как же мы незнакомы, если одинаково понимаем это военное название?

Какие же мы чужие, если через родную деревню деда Данейки шла подпольная дорога от «Берлина» к «Москве», и каждую ночь здесь, как на ярмарке, встречались связные: одни шли от партизан, другие — к партизанам.

Дед на связь не ходил. Он занимался в войну обыч­ными крестьянскими делами. Но его держали заложни­ком от подозрительной для врага деревеньки, и только случай спас его от расстрела. Его гоняли под конвоем на самые тяжелые земляные работы, он был пленным и, уходя из дома, не знал, вернется ли живым. И все-таки, когда партизаны везли в октябре жито с поля и застряли в грязи на мосту, заложники, рискуя головой, незаметно послали человека предупредить своих об опасности.

Дед не знает, что мы ищем, и не спрашивает. Но каждым словом он подвигает нас к одной истине. Рис­ковать головой в присутствии врага было таким же не­обходимым и повседневным делом, как ходить по земле.

Первый дом. А потом был второй, пятый, десятый. Там мы уже сразу начинали с войны. Чтобы люди ско­рее нас узнали и впустили к себе.

В каждом белорусском доме, встретившем нас на этом пути, прошлая война была паролем родства. На­шим общим наследством.

Пустынный шлях, огибая поля гречихи и льна, при­тулился к пологому холму. С него сбегают прямо к но­гам аккуратные рядки брюквы. Удивительное дело: на вершине холма курчавится темная зелень сирени. Си­рень не растет в поле. Ей нужно тепло человеческого жилья.

Так это и есть Ганнина гора? По описаниям все схо­дится.

Стоял когда-то на холме дом, богатый детьми. Хо­зяйку звали Ганной. Дом первым встречал всех, кто шел по дороге от леса к деревне. Сюда заходили в лихое время обогреться, узнать новости, а то и переночевать: место пустынное, вокруг далеко видно, не застанут врас­плох. Даже меньшая дочка Ганны признавала своими людей с красными ленточками на шапках.

Однажды утром, дождавшись, когда мать уйдет в де­ревню, в дом зашли двое. Дети не заметили, что вместо одной ленточки у каждого на шапке по две и оружия при них слишком много. Младшая в ответ на расспро­сы доверчиво объяснила:

— А партизаны вечером еще ушли. Поели бульбы и пошли.

Когда Ганна вернулась, двое полицаев в партизан­ской форме вывели ее с детьми во двор. Деревню оце­пили немецкие автоматчики. Всех погнали к Ганниной хате.

Говори, кто из деревни ушел в партизаны, или

все твои дети получат пулю! — надрывался полицай.

Дети стояли молча. Старшие держали за руки ма­лышей. Не хватало только десятилетней Нюры. Она успела юркнуть с восьмимесячным племянником на ру­ках под печку, в тайник.

Ганну с детьми расстреляли под окнами хаты. По­том стены облили бензином и подожгли. В реве пламе­ни, охватившем сухой дом, трудно было расслышать не­долгий детский плач.

Кусты сирени среди вспаханного поля — все, что осталось от разоренного человеческого гнезда.

А Ганна, сколько хватит у людей памяти, будет встречать всех, кто идет по дороге от леса к деревне.

— Вот только повернете за Ганнину гору, и будет вам Смольница, — объяснили хором два мальчугана, встретившись нам на опушке леса. Они играли в войну.

ПРИКАЗ

В наших рюкзаках не только хлеб и соль. Несем с собой палатку и спальные мешки. В лесу даже летом не заночуешь просто под кустом («А в войну и зимой ночевали», — вдруг ни с того ни с сего уточ­нишь про себя). Консервы, ведро, теплая одежда — це­лый воз за спиной. («Связные этот же путь проходили с одним ломтем хлеба в кармане», — подсказывает па­мять.) Через каждые три часа останавливаемся, отдыха­ем. Та же дорога, да не та.

Вечером у костра под звездами медленно думается обо всех сегодняшних встречах. Из темноты хорошо ви­ден отшумевший день, в каждой его подробности.

Вот рыжая девчонка с облупленным, как молодая картошка, розовым носом. Никакого отношения к пар­тизанским делам эта пятиклассница Маруся по причине несерьезного своего возраста иметь не может. А запо­мнилась почему-то. Сидит на непокрытой кровати, све­сив босые ноги. Под, кроватью собака разлеглась, кар­тошка по всей избе рассыпана. Маруся бросила приби­рать и слушает вместе с нами отца, бывшего командира взвода из бригады «Разгром». Платье на ней белое в си­реневый цветочек, рот приоткрылся в робком удив­лении.

Она знает отца только немощным, неудалым: скот сторожить в колхозе и то ему теперь трудно достается! А про те девятнадцать боевых операций и три страшных блокады, где он оставил свою молодость и здоровье, откуда ей знать? Дома об этом никогда не говорили.

И дочерняя гордость за этого бесхитростного, плохо побритого человека расцветает цветком герани в хате, когда мы с Марусей, обе в первый раз, узнаем про одну' давно прошедшую весну. Тогда все до единого мужчины ушли из деревни в партизаны, и немцы дви­нули на лес карательные отряды.