Портрет матери

Отец Маруси не побежал в то время прятаться по­дальше. Он получил приказ командира и пошел навстре­чу врагу — выручать наших пленных. «Раком ты прой­дешь, боком ты пролезешь, а сделать должен».

Под видом больного, весь укутанный платком, при­шел партизанский разведчик в немецкую больницу. И там, за четверо суток, под носом врага подготовил во всех деталях вместе с русским доктором Степано­вым дерзкую операцию. Сорок военнопленных ушли в лес к своим от верной гибели. И с ними доктор, наш, надежный человек.

Нам показывают самое дорогое, что есть в этом доме. Медаль «Партизану Великой Отечественной вой­ны» I степени и ветхую уже справку от Белорусского штаба партизанского движения. «Действительно состоял в партизанском отряде в должности рядового и коман­дира отделения». По разумению хозяина дома, так да­же след тяжелого ранения в голову — страшный ру­бец на затылке — значит меньше, чем эта справка. Кто ранил, когда — по шраму не поймешь.

И подумалось, что знать про себя правду самому — до чего же этого мало человеку! Ему подтверждение необходимо: что и другие не забыли ничего. Не пото­му ли во всех партизанских домах с такой любовью хранятся обыкновенные почтовые открытки с приглаше­нием на митинг в честь 9 Мая, поздравления от сель­ского Совета и школьников.

Мы пришли издалека, посидим и уйдем, никогда больше не встретимся. А все же какая отрада — оде­лить и нас, посторонних людей, из той горсти соли, что круто посолила жизнь. Мы тоже будем знать теперь про один нигде не описанный бой с немецким гарнизо­ном. Чуть смолкали автоматные очереди, как гулко раз­носились по полям удары тяжелых молотков — метал­лом о металл. «Сила подошла», — говорили, прислу­шиваясь, старики в ближних деревнях. Знали уже, что это партизаны с трофейными пушками. Заряжающие работали обыкновенным плотницким инструментом: в покалеченных затворах отказывали бойки.

Знаем, что отец Маруси, колхозный сторож, только 80 километров не дошел до Берлина — был тяжело ра­нен. «Начало войны видел, конец ее сдержал и Победу сыграл». Лучше не скажешь.

Он хорошо помнит командира отряда, стоявшего в партизанской «Москве». Лет сорока пяти, из военных и большой любитель дисциплины. «Даже наивность та­кая была», — добавил партизан, употребив редкое в де­ревенской речи слово. Мне послышалось в нем не толь­ко одобрение командирской твердости...

Это тот самый непреклонный начальник, которого я с третьего класса пыталась представить.

Сама дорога все возвращает нас к тем событиям. К тому, что мой брат запомнил на всю жизнь. Как из леса к подводе, в которой они с мамой приехали к пар­тизанам, вышел человек в военном френче и галифе. Отвел маму в сторонку и передал приказ вернуться в гарнизонный поселок — на еще одно, последнее, за­дание.

Нет, мы не откланяемся от своего маршрута. Люди рассказывают свое, их дороги как будто не пересекаются с нашими, но мы все ближе к цели. Почему мама вернулась?

Она знала почти наверняка, что в «Берлине» ее ждет провал. Приказ не считался с реальной обстановкой, которую они понимала лучше, чем жившие в отряде. Заранее было оговорено с командованием, что после опасной операции по спасению из Минска двух крупных белорусских ученых она должна перебраться с сыном в партизанскую зону: поиски беглецов, находившихся под надзором, почти наверняка приведут немцев к ней.

И вот прежнее решение изменено.

Что было за этим: невозможность поступить иначе? Вынужденный риск? Или обыкновенная бесбашенность: «А вдруг у нее и на этот раз получится?»

Кого спросить? Из всех участников тех событий остался только брат.

Он бежал по картофельному полю и сквозь слезы, задыхаясь, кричал: «Не уходи! Возьми меня с собой! Ма-а-ма-а!» Белое платье расплывалось в летних сумерках. Она оглянулась, растерянно остановилась, глядя на своего обычно такого разумного мальчика. Подхватила его, закусила губы. И сразу взяла себя в руки.

- Ты подожди немного, хорошо? – Голос серьезный, очень спокойный. – Не плачь без меня. Я скоро вернусь, и мы всегда будем вместе. Иди теперь, будь молодцом.

Поцеловала и ушла.

На следующую ночь ее арестовали.

Она преподавала в институте основы марксизма-ле­нинизма, историю партии. До 22 июня это была обыч­ная работа (тема лекции: «Роль партии в гражданской войне», начало в 9.30, аудитория № 2...). Как и поло­жено, производственные совещания, выходные, зар­плата.

В один день работа партийца превратилась в ежеми­нутный риск, основы марксизма стали самым опасным «предметом», и преподавать его теперь можно было только своей жизнью.

Первого сентября 1941 года на стенах Минска было расклеено «Объявление для занятой области». В нем шестнадцать пунктов, и каждый приговаривал к раб­ству:

«...все жители должны немедленно зарегистриро­ваться»;

«созывать собрания в занятой области запрещено, шествия на улицах и площадях запрещены, исключение составляют похоронные шествия»;

«книги и литература коммунистического содержания должны в течение трех дней после вывески этого объ­явления быть отданы в ближайшее немецкое служебное место...»