Портрет матери

Тихо-тихо открылась дверь. В слабом све­те позднего утра вошла Ольга Александров­на. Это она вчера встречала нас на станции, водила в баню и размещала по комнатам. Серые серьезные глаза. Узкое лицо, аккурат­ная строгая прическа. А губы совсем моло­дые. Это лицо не отделено от нас обычным расстоянием, какое бывает между большими и маленькими. Я вижу его близко, и все в нем понятно и просто, как в желтом цветке на подушке.

Повеяло нежным запахом. «Это не мама, это я, — сказали осторожные руки. — Но я уже люблю тебя и буду с тобой сегодня, и завтра, и сколько ты сама захочешь. А теперь надо вставать, утро наступило».

Так она подходила и склонялась над каж­дым. И холодная комната начала оттаивать — завздыхала, зашевелилась, зашепталась.

Если бы кто-нибудь сказал нам тогда, что директор не для того, чтобы самой будить и кормить нас, мы бы очень удивились: «А для чего?»

На серой дощатой стене нашего нового дома, над самым крыльцом, было выведено большими черными буквами: детдом № 19. Эта надпись, видная издалека, вошла в меня сначала не смыслом своим, а торопливостью и быстрым наклоном букв. Наверно, неразго­ворчивый человек подставил лестницу к сте­не, взмахнул кистью и тут услышал далекий гудок поезда. Последние буквы наклонились сильнее первых, вот-вот упадут. Человеку не­когда было переставлять лестницу, он торо­пился на войну.

Он ушел, а в поселке остались хмурые жен­щины и озорные мальчишки. Завидев нас, женщины вслух сокрушались:

—Чай, голодная зима будет, сколь народу с места сорвано.

Ребятишки поддразнивали:

—Глянь, как ходят, — за руки держатся.

А драться вы умеете?

Что умеет человек шести лет от роду, за­стигнутый войной посреди городских игр и сказок со счастливым концом?

Его учили быть вежливым и добрым, не класть локти на стол, чистить зубы на ночь. Но во время войны не продают зубных щеток и порошка, а за столом надо покрепче дер­жать свою миску двумя руками, чтобы ни­кто не отнял. Даже сказки становятся дру­гими.

Только добро и зло остаются на своих ме­стах и никогда не меняются ими. Но и это надо заново открыть.

Чем больше лет с тех пор проходит, тем чаще я в тревоге думаю: не забыла ли чего? Где теперь Ромка, Петя, Майя? Кому из них посчастливилось снова увидеть свою маму? Знаю только, что у большинства родители погибли — под бомбами, в еврейских гет­то, на фронте.

Всего два-три письма написала я ребятам после того, как папа увез меня из детского дома в Минск. Потом все оборвалось. Ког­да однажды в коридоре своей школы я встре­тила вдруг Майю, во мне что-то похолодело, и не знаю, как это вышло, но ноги сами пронес­ли мимо. Мы только кивнули друг другу, словно увидеться в первый раз после вой­ны — это ничего особенного, обычное для нас дело.

Потом на нашей улице стал мелькать дол­говязый Володя, тоже детдомовский. Завидев его, я всегда старательно переходила на дру­гую сторону тротуара.

Мы все избегали чего-то, словно по прави­лам общей игры надо было делать вид, что ничего не произошло, о чем можно было бы вспоминать и говорить.

Оглядываться — вот что мы себе запретили и боялись нечаянно проговориться. Ведь по­зади осталось наше детское бессилие, кру­шение всего привычного, понятного. Война разорвала жизнь на две половины. Чтобы со­единить их, мы могли только это — не заме­чать четырех выпавших из нормальной жизни лет, словно их и не было.

Теперь я безуспешно разыскиваю Ольгу Александровну. И как когда-то отцу на его запросы, мне отвечают: такая не значится, не значится...

Недавно всю дорогу с работы домой вспоминала фамилию тети Лели с подшипни­кового завода. Слава богу, еще вспомнила: Ширяева. Начала торопливо перебирать одно за другим — все ли на месте? Как одинокий хранитель клада, я должна надеяться только на себя и не имею права забыть ни одной подробности. Время от времени проверяю себя: а найду ли еще дорогу по тайным, од­ной мне известным приметам?

Странное дело, все реже в этих странстви­ях я встречаюсь с Броней и Изей. Они есть, но где-то в сторонке, притихшие и присмирев­шие. Их и не видно, когда, широко раскинув руки, ко мне идет большая и веселая с ко­роткой, как у Валентины Гризодубовой, стриж­кой тетя Леля Ширяева. Сейчас я повисну на ее локте, а с другой стороны повиснут сразу двое — Петя Петушков и Ромка.

— Добавьте гирьку справа, — хохочет ба­сом тетя Леля. И мне на помощь бросаются все девочки группы.

Нашим шофером был второй подшипниковый, эвакуированный на Волгу завод. Мне особенно нравилось, что второй. Значит, где-то есть и первый!

Иногда с тетей Лелей приезжали другие женщины. Ребята в одну минуту разбирали их по комнатам. В доме на весь день устанавли­вался радостный гул, как весной в саду, пол­ном пчел. У каждого из нас под подушкой или в другом укромном месте хранились под­шипники — наши единственные игрушки и личные вещи. От самых крохотных — шарики с просяное зернышко — до больших оваль­ных с серебристой матовой поверхностью. На­верно, они были бракованными и не годились для машин. Ну а мы принимали их из рук на­ших гостей — а что еще они могли нам при­везти? — как неслыханное богатство.