Портрет матери

Вечером у последней поющей в лесу птицы какой-то сонный, какой-то сумеречный голос. Мне всег­да кажется, что она поет с полузакрытыми глазами и от подступающей дремы не может выговорить всю свою песню — только окончания строк, только послед­ний слог:

— Тии... Тии... Тии...

Вся сложность, весь свет и радость дневной жизни сжались до узкой полоски света над неразличимо тем­ными верхушками деревьев, до этого односложного на­пева. Он тянется, тянется, не прерывая тоненькую нить. Птица свистит в полудреме. Надо дотянуть до нового света.

Издалека приходит чужой, несоизмеримый с этим засыпающим миром звук. Словно длинными тупыми ножницами от ночи отстригают кусок за куском.

Р-раз — и покончено с безмятежностью.

Р-раз — и кет больше тишины.

Р-раз — не осталось ни одной тайны.

Все глаза открыты и смотрят в темноту, прошиту металлом. Самолет.

Но он пролетел, и снова, капля за каплей, сочите сонное:

— Тии... Ти... Тии...

Мы одни посреди бескрайнего ночного леса, в палатке, за хутором Соколы. Не спится. Утром пойдем искать землянки и поле партизанского аэродрома, откуда самолет Р-5 забрал брата на Большую землю. Сейчас он молча сидит у открытого полога палатки, смотрит на звезды, и мне почему-то кажется, что он снова в той студеной ночи сорок четвертого: кусок черного неба и шаткое крыло самолета в иллюминаторе, луч прожектора и красные шары разрывов в бездонной глубине! Первое осознание себя отдельно от всего привычного! земного. Потерявшийся на войне дошкольник, бледный от тошноты, в грязном закопченном пальтишке увидел себя над боями, блокадами, обидами и даже смертями! Все пули теперь далеко внизу. Его уводит высокая дорога. Не этот ли миг — взлет над собой на пределе сил — вел его потом по жизни? Авиационный кружок! авиационный институт, и теперь навсегда — работа для неба...

Первый раз за эти дни, пока мы идем, пришла мысль о доме, работе. Как это далеко отодвинулось. Сейчас гораздо ближе то, что давным-давно отгремел: отшумело здесь, на этой предрассветной земле.

Мне тоже чудится одна давно прошедшая ночь. Та­кая же бессонная, в лесу, километров за сто отсюда.

...Когда стало светать, мы увидели, отчего всю ночь напролет сверху налегала такая тя­желая, липкая тревога. Высоко-высоко над землей, над лесом, заняв все небо, подвига­лись в одну сторону маленькие черные кре­сты. Они были так далеко, что до нас доно­сился не сам звук, а лишь его тень. Но она накрыла мир непроницаемо душным пологом. Здесь, внизу, на земле, важно раскачивались лапы елей, мягкие красные шишки падали в траву, колокольчик открыл громадный свет­лый глаз, а в недосягаемой вышине шли и шли который час подряд чужие самолеты.

Они несли бомбы на Москву и поэтому не снижались над нами. Так сказали взрослые. Но дети ухватились за свои полосатые матра­сы, положенные прямо под елками, и пота­щили их назад, к дому. Нам казалось, что синие и белые полосы видны с неба.

— У всех с собой панамки? — спросила Надежда Захаровна, как будто наша жизнь осталась прежней. — Мы пойдем на поляну к реке. Возьмем одеяла. К вечеру наши победят, и мы вернемся на дачу.

Успокоенные ее голосом, мы отправились собирать ромашки.

А вечером, оглушенные взрывами бомб, карабкались по высокой железнодорожной насыпи, чтобы не пропустить последний поезд на восток. Охрипшая и почерневшая Надежда Захаровна с какими-то молодыми военными стояла прямо на рельсах, и ветер нес ей в ли­цо едкий дым.

Целое лето мы ехали. Через поля с чер­ными фонтанами земли, через станции, оглохшие от крика детей, и города с перечеркну­тыми крест-накрест окнами. Поезд, словно выйдя из повиновения людям и превратив­шись в живое существо, то медлил среди ле­са, то несся по открытому полю сумасшедши­ми рывками, потом притормаживал и бросал­ся дальше. Тошнотворный вой самолетов, за­ходящих в пике, был то впереди, то сзади. Потом стал отставать.

Мы были уже так далеко от белой дачи в лесу, что никто, даже Надежда Захаровна, не смог бы найти дорогу обратно.

Однажды, проснувшись утром, я поняла, что пол не качается больше и деревья за ок­нами не бегут назад. Мы приехали.

В комнате с голыми, чисто покрашенными голубой масляной краской стенами прижались друг к другу деревянные раскладушки. От вы­соких окон, кое-где заколоченных фанерой, ползет осенний холод. У этих окон старая дружба с сердитыми ветками из палисадника. А меня здесь никто не знает.

Только бледный желтый цветок на углу подушки, выглядывая из-под наволочки, про­являет ко мне интерес. Пять его круглых ле­пестков открыты и понятны мне. Я видела та­кие раньше. Может, они цвели на моей дово­енной рубашке или тарелке? Осторожно пере­вожу глаза на стену: нет, не появляется на ней знакомый до каждой нитки мамин коврик с зеленой елкой и красным мухомором. Мо­его дома нет.