Портрет матери

Мужчин в деревне не обнаружили — так расправи­лись с пацанами, чтобы ни одного мстителя не осталось. Даже шестилетнего племянника Зины убили на руках у матери, прошив обоих из нескольких стволов. Два­дцать пять пуль в молодой женщине было. У мальчика, когда его женщины обмывали, сосчитать не могли. А когда увидели гитлеровцы семнадцатилетнего хлоп­ца в одной хате, так разъярились, что навели на эту хату орудие и разнесли ее в щепы.

...Были мы в той деревне. Она как раз на полпути от «Берлина» к «Москве». Когда шли через нее, у ко­лодца женщины встречали охотников: «Ну как, много тетеревов побили?»

В прозрачном вечернем воздухе отчетливо разноси­лись молодые голоса, скрип колодезного ворота, звук льющейся воды и смех. Вспаханное поле за домами ка­залось сиреневым. Две бабушки сидели с внуками на бревнышке.

—      Немцы здесь когда-нибудь проходили, бабуси?

—А немцев здесь не было, только свои, русские, — задорно ответила одна за двоих.

Не было здесь ненавистных захватчиков, так-то. Ни­когда они не стояли на здешней земле, не ходили по ней как хозяева. Только два раза и осмелились пока­заться с большой силой. Но второй раз партизаны были поблизости и отбили деревню.

А про тот день, когда Зинаида Антоновна последний раз видела в окно своих подружек, а вокруг них злоб­ный рычащий круг овчарок, она старается не вспоминать при детях. Пусть к ним оттуда не доносится ни одного крика, ни одного выстрела. Все пули того дня до конца жизни будет носить в себе, но заслонит от них детей.

Мы сели завтракать к большому семейному столу. Света принесла горячую картошку, Зинаида Антоновна налила в кружки молока.

—Пейте, гостечки, молочко свое, доброе. Сильные руки доярки. Разговор о колхозной ферме. Там теперь ее тревоги, удачи. Так и люди знают. А что в войну на связь ходила, так тогда все ходили, кто мог. Пошлют в Смолевичи — идешь в Смолевичи. Надо на торфозавод — идешь на торфозавод. Самая женская это была тогда работа — связная. Как теперь доярка. Мужчины воевали на фронте и по лесам.

— В лесу и на яго натрапила, — смеясь, кивает хо­зяйка на мужа. «Натрапила» — это нашла случайно, на­ткнулась.

В то время не очень дознавались, кто и откуда. Зна­ла, что десантник, прибыл с Большой земли. Не скрыл от нее, что военный, в армии давно, сам из донецких рабочих. А зачем прислали в Белоруссию к партизанам из Москвы, кто же этого не поймет?

— За старога идешь, — говорили девчата. Десант­ник был весь седой. В день партизанской свадьбы имел от роду двадцать восемь лет. Играли свадьбу, когда по­следнего оккупанта выбросили из родного леса.

Наши знакомства происходят без заранее обдуман­ного плана. Кого встретим, того и спросим. Многие со­ветуют, к кому еще зайти. Особенно интересуемся те­ми, про кого известно, что связаны были с отрядом «Знамя», с бригадами «Разгром», «За Советскую Бело­руссию».

И встречаем женщин, женщин, женщин.

Из мужчин мало кто дожил до этого времени. Кто с фронта не вернулся, кто от тяжелых ран умер. Нет в живых и командиров, не сохранились, пропали парти­занские архивы. В одном месте вспоминали при нас че­ловека, он с первого дня писал историю партизанского отряда. Погиб этот человек, а история осталась где-то в земле спрятанной, так и не нашли.

Вместе с погибшими ушли в землю многие имена, события. Иногда нам кажется, что мы идем непроходи­мым лесом, что не выйти на верную дорогу.

Может, и сбились бы, если бы не добровольные про­водники. Они передают нас от одного к другому, и каждый ведет, сколько может, сколько знает. Не было еще случая, чтобы люди отвернулись, пошли молча от нас, не дали доброго совета:

С учительницей поговорите. Яна вам об усих-усю-хеньких расскажа.

— А на хуторе Артемиха до землянок вас проводит.

— Так запишите адрес начальника разведки, он те­перь в Минске живет.

И мы толкаемся в школу, идем на хутор и записы­ваем адреса. По зернышку, по частице собираем рассы­павшиеся звенья когда-то живой, сильной и гибкой чело­веческой связи.

Так пришли и к Лидии Константиновне Гурилович.

Перед самой войной она окончила школу медсестер. 24 июня должна была получить назначение на работу. Не успела. Под бомбами по шпалам ушла в деревню к матери. Здесь и нашлось ей назначение — всю войну проработала по специальности.

Партизанский госпиталь помещался в обыкновенной землянке. Фамилия врача была Назаров. Фельдшера звали Клавдия Ивановна, родом — сибирячка. Оба бы­ли похожи на людей военных, скорее всего из окруже­ния вышли.

Раненых было много, а бинтов и лекарств очень ма­ло, вместо ваты — чесаный лен. Сначала на бинты шли стираные портянки. Потом приспособили парашютный шелк. И медикаменты начали поступать — немецкие. Связные передавали через много рук то, что доста­вали в Минске, в гарнизонах, через своих людей. Из «Берлина» тоже много шло.