Портрет матери

Теперь мы знаем, как ждали этих лекарств. Доктор при коптилке без всякого наркоза извлечет из груди бойца пулю, метившую в сердце. Остановит кровоте­чение. Кажется, все, спас человека, будет жить. А у не­го от полной ослабленности — воспаление легких. Го­рит в жару, и сбить сорокаградусную температуру нечем.

Коробочка стрептоцида ценилась в лесу не меньше, чем добытое у немцев оружие.

Когда появилась связь с Большой землей и на Дуб­ровом поле начали принимать наши самолеты, стало по­легче.

Еще один рассказ о войне и о верности. А мне ка­жется, что это продолжение одной судьбы, одной жиз­ни. Каждое слово, как недостающий в мозаике камешек, ложится на свое место.

Мы уже вплотную приблизились к партизанскому лесу.

Немцы в этих местах стоять не решались: пуща, бо­лота кругом. Появлялись только в блокаду. Как начнут бомбить — значит у них готовится наступление. Жди мотоциклистов. А то и на танках явятся.

Все тогда уходили из деревни подальше в лес. А ра­неным как уйти?

Для них строили тайные землянки. Сверху елочка растет, а под ней люк и глубокий погреб, чтобы даже громкого стона не смогли расслышать сверху.

Сестра всегда оставалась до конца с беспомощны­ми, неподвижными людьми. На всякий случай у нее была граната, чтобы не даться живыми.

Очень тяжелой была для всех блокада сорок второго года, когда немец на всех фронтах снова попер в на­ступление. Весь лес забросали тогда с самолета листов­ками: «Выходите, сдавайтесь, Советам — капут!»

Радисты принимали тяжелые сводки с фронтов, а фашисты здесь, в глубоком военном тылу, действовали с наглой уверенностью, что дни партизан сочтены.

Против трех партизанских бригад двинули целую ди­визию — свыше двадцати тысяч солдат и офицеров, ми­нометы, пушки, самолеты. Неумолчная канонада огне­вым кольцом сжимала леса.

У партизан еще не было настоящей силы, пришлось отойти в глубь непроходимых топей, уводя от враже­ской расправы громоздкие обозы — мирное население, раненых.

Деревня в ту блокаду была подчистую ограблена, не осталось во дворах ни одного цыпленочка. Собак и тех перестреляли.

Немцы простояли до зимней стыни, потом быстро в одну ночь снялись. Почерневшие измученные люди поздравляли друг друге: «Наши пошли в наступление по Сталинградом, живем!»

В лесной глуши, за сотни и сотни верст от линии фронта, знали: Сталинград помогает Белоруссии, Белоруссия, сколько у нее есть сил, оттягивает враг на себя. Те боевые части фашистов, что беспрерывно месяцами держали под своим прицелом лесные пущи, не могли пойти на прорыв Сталинградского кольца. Их не было под Миллеровом, Кантемировкой, Калачом, и, значит, нашим там, на фронте, было легче.

Лидия Константиновна начала рассказ со своей истории, а закончила историей, принадлежащей каждому! У всех так получается.

И снова это наваждение: каждая черта ее лица странно знакома, словно еще раньше предугадана, И приветливость, и быстрая ловкость в движениях... Две ее дочери-школьницы сразу становятся нашими друзьями, ведут на огород, где поспел горошек, зовут в лес за боровиками. В хате тикают ходики, кот умывается на домотканых половиках, среди цветов на окне запуталась оса. Все это мы тоже знаем, столько раз встречали пса селам. Даже печка на знакомом месте у дверей. МИ медлим уходить из этого дома, ставшего почти своим!

Может, потому что стоит он на краю той самой долгожданной и горячо загаданной нами деревни?

Здесь заканчивался маршрут из «Берлина». Этот дом и дерево за окном принадлежат уже «новой Москве».

Вот мы и пришли. Через не забытые людьми засады, чужие гарнизоны, блокады, карательные экспедиции спе­шили много дней к своим. Как спешили когда-то связ­ные. Они тоже заходили в этот дом. И им были здесь рады, сажали поближе к теплу, ставили на стол все, чтя было у самих. Только тогда гостей ни о чем не спраши­вали. И не старались запомнить их имена. Знать на­стоящие имена могли лишь очень немногие.

Не надо, мы тоже не спрашиваем, кто здесь бывал. Только смотрим ненасытно на мальвы за окном, на пу­стынную улицу. В сорок третьем в это время такие же тяжелые яблоки наливались по садам. И лес, подсту­пивший с трех сторон к деревне, был неразговорчивым, темным...

Через двадцать лет мы принесли из «второго Бер­лина» весть во «вторую Москву». О том, что прошлое не ушло бесследно и не сгорело последним партизан­ским костром. В нас сошлись, соединились рассказы разных людей, и лица всех встреченных женщин сли­лись в одно родное лицо.

Светлые, пристальные глаза, немного обветренные полные губы, улыбка редкой доброты. Лицо матери. Мы узнали ее в медсестре, в связной Мане — Марии и в той двадцатилетней девушке из расстрелянной дерев­ни, в Ганне Кулинкович с Ганниной горы.

Все они встретились нам на маминой дороге. Не зная друг друга, они шли вместе с ней через войну и ниче­го-ничего от нас не утаили.

ЧЕРЕМУХА