Портрет матери

—Долго мы тут будем сидеть? — спросила без вся­кого почтения.

Наступило молчание, и тогда она сказала еще:

—Чем терять время, оделись бы и пошли в сосед­ний двор. Там который год хиреет этот самый клуб «Ра­кета» — из справки. Разобрались бы на месте, что к чему.

Все очнулись. Учинился такой шум, какой могут устроить два десятка взволнованных и долго молчав­ших женщин.

Миронова села, потом встала с гневным лицом, но ее не слушали. Вот когда стало видно, что с ней счита­ются только ради порядка. Стоило заведенному поряд­ку немного сбиться, как сразу и обнаружилось, что у нее нет никакой власти над людьми, кроме власти ее должности.

Отними должность — останется никому не интерес­ный человек, которого в общем споре и слушать не ста­нут: заранее известно, что ничего нового не услышишь.

В конце концов разговор вошел в берега. Поднимали руку, брали слово, но к справкам больше не вернулись. Решили перенести обсуждение на следующую неделю в дворовый клуб «Ракета». И пригласить самый широкий актив — родителей, шефов.

Начали расходиться. Миронова кивнула мне: «Остань­тесь!»

Только красные пятна на шее еще выдавали ее не­давнее волнение.

—Ну что, пресса? — наигранно весело блеснула она глазами. — Растерялись немного с непривычки? Вы ведь у нас пока не член совета? Ничего, введем. Давно пора пересмотреть состав. Многие устарели. Как вам понравилась Людмила Игнатьевна?

Она доверительно наклонилась через стол:

—В прошлом комсомольский работник и такое се­бе позволяет. Сорвать заседание!

Я смотрела на золотистый карандаш, уткнувшийся в роскошный календарь, и мне было неловко. Сидящая напротив так ждала сочувствия и поддержки. Кажется, видела в этом чуть ли не мой служебный долг. Занять; правильную позицию значило, с ее точки зрения, осу­дить Людмилу Игнатьевну. Как бы помягче сказать о своем несогласии?

—По-моему, правильно все получилось. От совета помощи ждут, а не канцелярских бумаг.

Карандашик два раза с расстановкой пристукнул по столу.

—Вот как? Завидная уверенность. Может, тогда по­говорим о сегодняшнем номере?..

Она выдвинула верхний ящик стола и выложила га­зету с отчеркнутыми красным карандашом словами за-^: головка «Кому нужна история?».

—Вы готовили?

Я кивнула, стараясь не чувствовать себя обвиняемой. В конце концов, позиция редакции стоит того, чтобы за нее драться. Неужели трудно понять: спор с такими, как Нина, лучше всего вести открыто, вслух. Шестнадца­тилетние люди нуждаются в острых столкновениях, обна­жающих истину. Можно прочесть и выучить по учебни­ку все, что нужно, но это еще не собственная позиция...

Она меня опять не слышит.

— Из-за одной глупой девчонки — бросать тень на всю область? И это накануне перевыборов в наших организациях!

Свист летящей стрелы одним касанием вошел в мой слух. Гнев мгновенно снес все преграды. Удобно, не­удобно, что из этого выйдет — какое это имеет значе­ние? На моих глазах засыпают кучей словесного шлака живое, жгучее, еще не отлившееся ни в какую удобную форму беспокойство. Девочка потерялась. Может, не одна она? Среди взрослых людей, озабоченных своими важными делами, бродят ребята, оглушенные громы­ханьем пустых слов (нашлась рядом какая-нибудь Ми­ронова!). Они нас уже почти не слышат. А мы их?

Вокруг множество знакомых с отличным слухом. Тот же Виктор из отдела пропаганды... А «функции» все нипочем. Пока еще не поступило распоряжения на офи­циальной бумаге, что, дескать, пора, обратите вни­мание.

Возможно, я опять преувеличиваю. Но ведь Мироно­ва — учительница. Тоже учительница! Как трудно ду­мать: тоже.

Никуда не могу деться от неумолимых напомина­ний: «Так что же ты не выходишь перед нами, как прежде выходила? Чего ждешь? Учи, что делать, раз ты наставница. Иди первая».

Она не знает, не помнит этого: зачем усложнять, когда сегодняшний день, как молодой поклонник, — вот он, здесь, почти у ее ног!..

И снова вечерний трамвай, слегка раскачиваясь, вы­шел на дугу между вокзалом и моей заводской окраи­ной. Вот и мост. Черкнула под ним электричка. Летит в окно ветер остывающего дня. Неясная мне самой тре­вога приблизилась, она здесь, рядом. Догадка отли­лась в четкий образ. Мне вдруг представилось — в ка­кую-то долю мгновения — как летит стрела, пущенная тугой тетивой. Не выбирает направления, оно ей задано изначально. И не уклониться ей, не замедлиться. Будет стена, на пути, она с той же неумолимостью понесется навстречу.

Да, не соглашаться с Мироновой, не прощать ей — это я могу. А если и к себе с такой же мерой?

Когда надо ввязаться в спор, пойти против предрас­судков, что стоят на земле куда тверже, чем я, и бы­вает страшновато, кто-то несговорчивый твердит обо| мне: «Только попробуй отвернуть!»

Защищаюсь как могу: «Опять бесконечное беспокой­ство. А станут ли еще слушать? Да и силенок малова­то». Хочется в сторонку, и робость готова оправдать благоразумный нейтралитет, а приходится подниматься, выходить вперед и с бьющимся сердцем принимать вы­зов. Даже когда понимаю, что берусь не за свое дело, и что противник мне не по плечу.