Последний штурм

— Судьба наших парней во Вьетнаме, Ричард, мне тоже небезразлична, — сказал Смит после раздумья. — Я видел там их героизм и ничем не оправданную жестокость, видел, как мы стараемся отстоять наши принципы, наши идеалы, и часто приходил в отчаяние от методов, которыми мы это делаем. Может быть, надо что-то делать для устранения этих противоречий, но ваш радикализм граничит с обвинением той самой Америки, судьба которой, как ты говоришь, вас волнует. Как бы она ни поступила, мы не можем быть ее обвинителями.

— Разве речь идет об Америке, Юджин? — спросил Ричард. — Мы обвиняем не Америку, а тех, кто толкает ее на преступление, кто обманывает ее. Скажи честно, Юджин: неужели жертва в десять тысяч погибших только за один год так нужна Америке? Что мы потеряли в этом Вьетнаме, чтобы так поливать своей кровью его землю?

— Ставить так вопрос, Ричард, значит не понимать, что мы находимся сейчас на передовых рубежах сдерживания коммунизма, угрожающего идеалам демократии.

— Что ты называешь демократией, Юджин? Сайгонскую клику, дерущихся за наши деньги генералов? Неужели ты, который провел, как говоришь, долгое время во Вьетнаме, не заметил парадокса: генералы преследуют цели совершенно противоположные целям тех самых вьетнамцев, на чьи головы мы обрушиваем без разбора — на правых и виноватых — всю мощь нашего оружия, от бомб до отравляющих веществ? И это, ты думаешь, укрепляет и поднимает престиж наших демократических принципов?

Полковник Смит почувствовал, что где-то глубоко в его сознании шевельнулся укор совести. Ричард Стрейтон говорил сейчас почти теми же словами, какие не раз приходили ему самому в голову и которые он не раз высказывал в доверительных беседах с генералом Райтсайдом, со своими близкими друзьями. Он даже испытал тревогу из-за того, что Ричард будто знал об этих беседах, был их свидетелем. «Но ведь одно дело обсуждать острые вопросы как бы в дискуссионном порядке, — подумал он, — а другое — выносить их на улицу, ставить под сомнение саму политику Америки».

— Мы начинали войну во Вьетнаме с благородными целями, — сказал он вслух. — Мы хотели пресечь зло. И к тому же нас вынудили на это наши нынешние противники. Я имею в виду Вьетконг.

— Скажи, Юджин, кто кого атаковал: Вьетконг нас у берегов Калифорнии или мы пришли со своих баз к вьетнамским берегам?

— Агрессия не всегда выглядит так неприкрыто прямолинейной, как ты рассуждаешь. Она может иметь и другие формы.

— Хорошо, — перебил его Ричард, — поставим вопрос по-другому: просачивание Вьетконга через 17-ю параллель угрожало нашим жизненным интересам?

— Пусть не жизненным интересам, но нашим принципам поддерживать тех, кто подвергается неспровоцированному нападению. Ведь в том далеком районе были поставлены под угрозу демократия, само существование человеческой свободы.

— Оставим свободу и демократию в стороне, Юджин. О них достаточно много говорил бывший президент Джонсон, а теперь с таким же жаром говорит президент Никсон. А гибнут под нашими бомбами те, о чьей свободе мы все время твердим. На словах мы заботимся об их спасении, а на деле — сами же уничтожаем их.

И снова Юджин Смит почувствовал укол совести, вспомнив слова старого настоятеля пагоды Пурпурных облаков мудрого Дьема: «Вы думаете, что вытираете слезы народу, а на самом деле глаза ему выдавливаете». И, вспомнив это, Смит понял слабость своей позиции в споре с человеком, которого война сделала инвалидом. «В чем-то он прав, этот Ричард-хвостик, — подумал Смит, решив прекратить спор, в котором у него не было достаточных аргументов. — А может быть, веры?» — мелькнула мысль.

— Давай кончим эту дискуссию, Ричард. Боюсь, что мы, оставшись каждый при своем мнении, утратим частицу из того прекрасного, что составляло нашу дружбу в самые счастливые годы детства и юности. А я, честно скажу, не хотел бы этого. Скажи только, Ричард, и поверь, что это останется между нами и не повредит нашим отношениям в будущем: ты не стал после Вьетнама коммунистом?

Ричард улыбнулся, но улыбка была печальной. Его лицо снова напоминало того маленького Ричарда, опечаленного и, кажется, виноватого, когда старший брат отчитывал его за то, что он следовал за ними по пятам, постоянно путался под ногами, вместо того чтобы играть со своими ровесниками.

— Нет, Юджин, я не стал коммунистом и никогда не стану им, хотя мне эту этикетку агенты ФБР приклеили уже давно. Сожалею, что и ты подозреваешь меня в том, в чем я не виноват. Ну, я, пожалуй, пойду, — и обида, проскользнувшая в его голосе, больно резанула Смита.

— Подожди, не уходи. И прости меня за глупый вопрос. Даже если бы ты был коммунистом, я бы не стал осуждать тебя, поверь мне. Каждый волен придерживаться тех взглядов, которые считает отвечающими его пониманию вещей. Расскажи, как ты живешь, как складывалась твоя жизнь. Меня, не скрою, поражает, как ты вырос, возмужал — и не только физически. Ты настоящий политик, Ричард.

— Жизнь меня не баловала, Юджин, она меня сделала таким, каким видишь.