Послушники Андреевского флага. Корабельные священники российского императорского флота

Действительно, событие это случилось так неожиданно и так поразило всех величиною жертв, при минимуме времени, что многие буквально отказывались верить. Так, рассказывают, что жена командира корабля – г-жа Магнус, узнав о гибели крейсера, не хотела совершенно согласиться с указанием, что муж ее, по-видимому, погиб. Она всех старалась уверить, что муж ее жив, но находится в плену, куда он попал, будучи подобран германцами. Тою же надеждою на возвращение из плена своего мужа живет и жена старшего офицера корабля – г-жа Романова. Надеждою, вообще, живет и мать мичмана Ваулина, которая на другой день после гибели крейсера, разослала по всем редакциям газет, издающихся в приморском районе, фотографические карточки своего горячо любимого сына, с просьбою вывесить их на самом видном месте, обещая громадное вознаграждение тому, кто укажет ей место его нахождения. Эти карточки я видел в витринах газет в гг. Гельсингфорсе, Ревеле и др. По слухам, такие же карточки и обещания наград были разосланы и в прибрежные города Швеции, Норвегии и Дании. Однако, насколько известно, в течение полутора лет не нашлось ни одного человека, который радостною вестью облегчил бы тяжелое горе матери. Море цепко взяло свою жертву и отдавать не хочет даже мертвецов. Но вера, живая и глубокая, – утешение в скорби и обстоянии. Пусть она живет между потерявшими своих близких и облегчает их наболевшие души. Не разрушайте ее!

О гибели крейсера «Паллада» я узнал через несколько же часов после несчастия, будучи в одной морской семье, глава которой занимал виднейшее положение на флоте или, проще говоря, – в семье ныне покойного адмирала Н.О. Эссена. Грустная весть, полученная извне, как-то нехотя передавалась между присутствующими, не вызывая никаких дальнейших суждений или разговоров. Тяжело было признать неизбежное. Роковое известие глубокою скорбью легло на наши сердца и, полные воспоминаниями о погибших, среди которых каждый из нас имел или близкого, или друга, или просто знакомого, мы задумчиво молчали.

В тот же день, 28-го сентября, я выехал из Петрограда в Гельсингфорс, а оттуда в действующий флот, чтобы там среди морского простора и родной мне семьи бойцов-моряков, пережить «дни Паллады».

Это выражение совершенно точно характеризует настроение флота в первые дни после гибели крейсера: флот, хотя скоро и примирился с неизбежною в военное время утратою, но жил памятью только погибших героев. Весь разговор, все мысли и чувства, как бы ни были они отвлеченны в начале, в конце концов все же сводились к «Палладе»… Действительно, чересчур глубоко было ощущение и сильное впечатление после гибели крейсера, особенно у тех лиц, которые своими глазами видели исчезновение стальной вооруженной громады в сорок секунд в кипучую морскую пучину. Только громаднейший столб воды, превосходящий собою в пять раз высоту следовавшего за «Палладой» в кильватере «Баяна», ясно говорил, что случилось! А затем по-прежнему – легкая зыбь на поверхности моря.

На финляндском вокзале, за несколько минут до отхода Гельсингфорского поезда, ко мне подошла одна морская дама, получившая откуда-то сведения о моем отъезде в действующий флот, и усердно просила меня узнать, «жив ли ее родственник, мичман М., плававший до последнего дня на «Палладе», которого я сам хорошо знал еще с того времени, когда он был гардемарином, и телеграфировал ей об его судьбе. Представляя себе ясно картину гибели «Паллады», на основании полученных мною сведений, я был вполне уверен, что спасшихся быть не могло. Однако, не рискуя быть свидетелем тяжелой драмы горя, которая могла с минуту на минуту разыграться тут же на вокзале, я воздержался сказать ей правду, но, через одни сутки, телеграф уже нес этой даме печальную весть.

Когда я прибыл в действующий флот, то первое восклицание, которое было обращено ко мне, было слово – «счастливчик»! Да! Всего за несколько месяцев до рокового дня я ушел с «Паллады», уступив место свое добровольно тому, кто погиб. Моряки знали, какое страшное, совершенно непредвиденное стечение обстоятельств, послужило поводом к моему переходу, в котором нельзя было не видеть воли предостерегающей судьбы, и потому называли меня «счастливцем». Не знаю только, применимо ли такое имя к человеку, которого судьба избавила сегодня от верной смерти, но о котором, по условию и долгу его служения, никак нельзя сказать, где найдет он себе могилу завтра.

Теперь когда я неисповедимыми Божьими путями пережил первую годовщину гибели «Паллады», несмотря на то, что смерть и увечья могли угрожать мне не раз, помимо моей на то воли и желания, я с благодарною признательностью переношусь к павшим славною смертью героям, с которыми я сроднился в свое время, как со своей семьей, где каждый был мне родным братом и сыном, и другом… Мысль моя невольно ныне вспоминает «Палладу», ибо там я впервые имел счастье видеть и приветствовать державного вождя Российского флота Государя Императора, там я научился любить море и узнавать моряков…