Послушники Андреевского флага. Корабельные священники российского императорского флота

На “Рюрике” к этому времени были убиты мичманы Платонов и Плазовский, тяжело ранен Ханыков, ранены лейтенант Постельников и Берг, мичманы Ширяев и Терентьев, штурманский капитан Салов и старший доктор Солуха. Младшего доктора Брауншвейга тяжело ранило на моих глазах осколками снаряда, попавшего в левый минный аппарат. Почти одновременно меня отбросило и я пробил головой парусинную переборку кают-компании и от ушиба потерял сознание. Сколько времени я был в беспамятстве, не помню; придя в себя, я легко встал и вышел на верх. Убитых было уже так много, что по палубе приходилось пробираться с трудом, строевых оставалось мало. Лейтенант Иванов 13-й послал барона Шиллинга приготовить взорвать корабль. Я побежал в кормовое отделение. Здесь два или три комендора стреляли из одного орудия; снаряды подавать было некому, я взялся помогать комендорам. Узнав, что взорвать судно нельзя, так как уничтожены все провода, лейтенант Иванов отдал приказ открыть кингстоны и распорядился выносить раненных, привязывать их к койкам и бросать за борт. Видя это, пошел исповедовать умирающих: они лежали на трех палубах по всем направлениям. Среди массы трупов, среди оторванных человеческих рук и ног, среди крови и стонов я стал делать общую исповедь. Она была потрясающа: кто крестился, кто протягивал руки, кто не будучи в состоянии двигаться, смотрел на меня широко раскрытыми полными слез глазами… Картина была ужасная… Крейсер погружался. Когда я вышел на верхнюю палубу, на воде уже было много плавающих. Лейтенант Иванов передал мне спасательный круг и советовал скорее оставить судно. Я стал раздевать тяжело раненых Ханыкова и Зенилова. Умирающий доктор просил не спасать его: “Все равно не буду человеком, – сказал он, – пусть я погибну за отечество”. Раздев офицеров, я стал раздеваться и сам. Рядом со мной обвязывался койкой старший механик Иванов 6-й. “Пойдем погибать вместе”, – сказал я ему. “Нет, батюшка, я плавать не умею, пойду лучше погибать на своем посту”, – решил он и отбросил койку. Я бросился в воду, круг мой перехватил тонувший матрос, я начал было опускаться, но вынырнул и увидел около себя плавающую койку, за которую и ухватился. Около меня шесть матросов, почти все раненные, держались за доску; другие стали подплывать ко мне и узнав, что у меня сводит ноги, подали мне плававшую здесь дощечку, которую я подложил под спину, чтобы иметь возможность двигать ногами. Судороги прошли. Я стал держаться против течения. Японские суда стояли довольно далеко. Скоро я увидел, что крейсер стал садиться; нос его приподнялся так, что виден был киль; одно мгновение – и не стало нашего красавца “дедушки Рюрика”, как мы все называли свой крейсер. Странное, щемящее чувство овладело мною: я плакал как дитя; но пересилив крикнул “ура”, за мной последовали другие и море раз десять огласилось этим криком.

В это время показались три японских крейсера 2-го ранга и пять миноносок, к ним присоединились суда, погнавшиеся было за “Россией” и “Громобоем”; все они стали спускать шлюпки и подбирать раненых».

Иеромонах Алексей Оконешников

«Новое время», 10 октября 1904 г.

Приложение 3 Воспоминания о «Палладе»

28-го сентября прошлого года неприятельской подводной лодкой был атакован и взорван крейсер Балтийского флота «Паллада», на котором погибло свыше 600 человек команды, около 25 офицеров и один священнослужитель – о. Николай Сысоев. Экипаж корабля погиб целиком: спасшихся не было ни одного. Море в сорок секунд поглотило громадную жертву современной войны, и с нею корабль, стоивший нам около семи миллионов рублей, и сразу погрузило ее на свое дно…Только через несколько дней после гибели судна, на поверхность воды всплыло тело старшего артиллериста – лейтенанта Гаврилова, которое было затем предано земле по обряду св. православной церкви, с отданием ему всех воинских почестей, какие только могли быть оказаны погибшему на страже своего долга герою.

Гибель первой боевой единицы нашего отечественного флота глубокою скорбью отозвалась в сердцах россиян, но все хранили гробовое молчание. Печать, скованная обстоятельствами военного времени, была бессильна сказать то, что она, может быть, думала или чувствовала. Потерявшие в один миг своих близких, родных, своих горячо любимых мужей и сыновей, как свою светлую надежду и опору, глубоко страдали, потрясенные неожиданной вестью и неверившие еще роковой истине.