Постфактум. Две страны, четыре десятилетия, один антрополог

Марокканцы и индонезийцы, как и арабисты, индологи, исламоведы, востоковеды и этнографы (многие сегодня уже сами – марокканцы или индонезийцы), значительно расходятся во мнениях относительно того, что делать с этой ситуацией: как рассматривать не только пристрастие к вере, науке, искусству, праву и морали, изобретенным в другом месте, но и запутанную множественность таких пристрастий. Некоторые пытаются доказать, что «гений места» или «первичный субстрат» – афро-берберский в Марокко, малайско-полинезийский в Индонезии – настолько силен, что любые заимствования были поверхностными и чужеземный орнамент можно легко соскрести, обнажив скрытую под ним исконную самобытность. Но подобные аргументы довольно основательно дискредитированы как этноисторическими исследованиями, так и, в еще большей мере, колониальным использованием этих аргументов для подрыва влияния местных элит («араб» в противоположность «берберу» в Марокко, «двор» в противоположность «деревне» в Индонезии) на том основании, что они и сами «нетуземные». Более распространенные реакции – это либо признать множественность и попробовать придать ей тем или иным образом местный, домашний вид, либо свести ее к минимуму, выбрать какой-нибудь один ее компонент и объявить его главным. Либо – как, разумеется, чаще всего и бывает, – то и другое одновременно.

Есть множество примеров, которые можно было бы привести, чтобы кратко пояснить эту неопределенность. Но лучшей иллюстрацией, безусловно, является (что бы он собой ни представлял) «ислам» – по крайней мере сейчас, когда, кажется, у каждого есть своя, обычно весьма твердая точка зрения на него и он вновь превратился в одну из напыщенных категорий всемирной истории. Мало того, что в результате усиления мусульманского самосознания, уверенности в себе и самодостаточности в обеих странах религиозные проблемы и религиозные деятели оказались в центре внимания; после Хомейни, Каддафи, убийства Садата, разрушения Ливана и вторжения в Кувейт произошел всплеск внимания к исламу среди ученых, хотя еще недавно интерес к нему проявляли всего несколько экспертов в области права, ритуалов или эволюции братств.

Что касается Индонезии и Марокко, то это внимание росло, вероятно, быстрее, чем сам его предмет. Независимо от того, действительно ли энергия ислама все более захлестывает одну или обе эти страны (вопрос, по поводу которого у меня лично есть как минимум несколько мнений), это определенно происходит с исследователями их культур, как иностранными, так и местными, как мусульманами, так и не мусульманами. Теперь Коран, шариат, аяды87 и суфизм, которыми еще несколько лет назад пренебрегали в уверенности, что эти реликтовые традиции уже преодолены современностью, используются для объяснения практически всего.

Из этих двух случаев индонезийский и в особенности яванский представляется, на первый взгляд, более сложным. Ислам проникал на архипелаг88 – постепенно, по частям и более или менее мирно – через Персию, Гуджарат и Малабарское побережье. Это началось где-то в четырнадцатом веке, после примерно тысячи лет индуистского, буддийского и индо-буддийского присутствия, которое само когда-то приспособилось к крайне разнообразному набору древних малайских обществ89, тоже отнюдь не простых. Поэтому место и значение ислама в переплетениях индонезийской культуры – очень сложный вопрос, по поводу которого ведутся многочисленные споры.

Споры ведутся опять же как среди ученых, так и среди тех, кого ученые официально изучали (и изучают). По сути, две линии дискурса – линия тех, кто профессионально разделял вещи с целью их последующего соединения другим, более ясным образом, и линия тех, кто экзистенциально жил среди этих вещей, разделенных или нет, – все больше отражают друг друга и даже сливаются. Общее понимание общего времени.