Постфактум. Две страны, четыре десятилетия, один антрополог

После того как ректор представил японского посла на литературном арабском, посол прочитал на безупречном французском речь о трудности и необходимости сохранения традиционного культурного равновесия. Япония радикально менялась в ходе своей истории. Но, несмотря на это, она сохранила свою уникальность. Китайское влияние на Японию, расцвет Киото, синтез эпохи Токугава, вторжение Запада, восстановление династии Мэйдзи, триумф милитаристов и динамичное экономическое развитие последних сорока лет – все это демонстрирует ценность поддержания (как в хорошие времена, так и в ужасные) баланса между силой перемен и притяжением традиций.

По его словам, между Фесом и Киото есть очень много общего. И там и там лояльность монархии сочетается с народной демократией. Оба города очень традиционны и подвержены сильному западному влиянию. Оба значительно изменили свой образ жизни, сохранив при этом нетронутым свой дух. Оба являются колыбелью цивилизации своей страны. Во время Второй мировой войны американские ученые не допустили бомбардировки Киото, доказав, что люди, которые ценят искусство и религию, историю и знание, которые заботятся о преемственности и древности, могут оказывать положительное, гуманное воздействие даже в самых неблагоприятных условиях. Восстановление Японии после катастрофы, к которой привела милитаристская авантюра, восстановление с нуля, является доказательством того, что ни слепой традиционализм, ни безудержный модернизм сами по себе не могут привести к здоровому обществу и великой цивилизации. Между ними, сказал посол в завершение, должно существовать равновесие, такое, которое стараются поддерживать студенты и выпускники Коллежа Мулай-Идриса даже в самых сложных условиях, в Фесе, этом марокканском Киото.

Японский культурализм и марокканский культурализм, моральное взаимовлияние Азии, Америки, Европы и Магриба, пересобранное прошлое и переосмысленное прошлое, рассыпающееся величие и неразбомбленная история – вихрь образов был головокружительным, ирония сменялась иронией. Одну из них, оставшуюся незамеченной, были способны уловить, вероятно, только посол и я. (Он сам обратил на это внимание, когда мы перекинулись парой слов во время приема перед его выступлением.) Так вышло, что он произнес свою речь в день атаки на Перл-Харбор.

* * *

Что показывают эти обрывочные портреты этнографа в юности… в зрелости… в старости? Они мало что говорят о нем или о людях, которых он «изучал». Различные истории, которые легко извлечь из четырех тысяч страниц торопливых полевых записей и обширных запасов разрозненных воспоминаний, можно было бы упорядочить столь же тщательно, как это было сделано здесь, чтобы создать совершенно иное впечатление. Они показывают, что быть американским антропологом во второй половине двадцатого века в третьем мире (термин, который сегодня уже сам стал антикварным) – означает знать, каково это быть приметой времени.

Нашумевшие события современной истории, которые определяют происходящее сегодня, редко появляются в антропологических описаниях, посвященных, как считается, более глубоким и более долговечным вещам. Но от них все труднее держаться в стороне – особенно сейчас, когда мир стал настолько взаимосвязанным. И если к тому же ты приезжаешь из страны, которая находится почти в центре этих событий и вовлечена в них (Суэц, Вьетнам, залив Свиней, смерть Лумумбы, Шестидневная война), ты не только не свободен от них, но и волей-неволей выступаешь их своеобразным дублером. У того, чтобы быть гражданином сверхдержавы в менее известных местах, есть много преимуществ, но культурная невидимость не входит в их число.

Пока я работал сначала в Индонезии, затем в Марокко, а потом в обоих, с 1952 года, когда Эйзенхауэр объявил: «Я поеду в Корею», а Фарук бежал из Египта, по 1986 год, когда взорвался «Челленджер» и сгорел Чернобыль, не было ни одного периода, когда бы «Запад» в целом и Соединенные Штаты в частности не вторгались так или иначе в мои повседневные встречи с людьми, не говоря уже о моих мыслях. Проведенное мной сравнение между Индонезией и Марокко как независимыми единицами, с которыми поочередно сталкивается некий обобщенный приезжий, оказавшийся там по стечению обстоятельств, гораздо сложнее, чем я его представил. Существует третий элемент, который я пока не вводил: большой мир, который подтолкнул меня к ним.