Постфактум. Две страны, четыре десятилетия, один антрополог

И все же такие попытки предпринимаются постоянно – сама расплывчатость поощряет их. Из всех наук о человеке антропология, пожалуй, больше остальных склонна задаваться вопросом о том, что она собой представляет, и предлагать ответы, которые больше похожи на мировоззрения или символы веры, чем на описания «отрасли знания». Произошедшие за последние годы изменения в научной жизни смешали в кучу многое, что раньше существовало по отдельности, – историю, философию, естествознание, искусство – и тем самым лишь еще больше затруднили прямое, буквальное описание того, что ты должен делать, если заявляешь, что ты антрополог. Сегодня в указателях обзорных книг, посвященных этой области, первым пунктом часто идет: «антропология, кризис».

Однако «кризис» может быть оптическим обманом – результатом попытки определить «антропологию» так же, как определяют «английскую филологию», «лингвистику» или «энтомологию»: как изучение того или иного предмета, а не слабо упорядоченную россыпь интеллектуальных карьер. Внутри этой недисциплинированной дисциплины может быть множество профессий, и каждая пытается себя определить. В моем случае, по крайней мере, это именно так. Антрополога нужно искать в траектории моей профессиональной жизни – не размеренной, не репрезентативной, лихорадочно планируемой и очень не целенаправленной. Здесь тоже все ad hoc и ex post. Ты понимаешь (если понимаешь), чтó сделал, только после того, как ты это сделал.

Вопрос тем более сложен, что «антропология», какой бы ее ни задумывали, со временем превратилась в занятие, далекое от стабильности. То, какой она была в 1950 году, когда я, кое-как окончив бакалавриат по английскому языку и философии и ища что-то более связанное с реальным миром, впервые наткнулся на нее; в 1960 году, когда я, получив соответствующий диплом, начал вносить свой вклад в «научную литературу»; в 1970 году, когда я, будучи профессором в выдающемся, по всеобщему мнению, университете, увидел, как мой вклад начинают обсуждать и оценивать; в 1980 году, когда мои работы, цитировавшиеся на каждом углу, начали расчленять, опровергать, корректировать, искажать, прославлять, осуждать или развивать, – все это разные антропологии. Конечно, другие области тоже меняются, некоторые – более стремительно или фундаментально, но лишь немногие делают это таким сложно уловимым образом, как антропология. В ней меняется настроение, отношение, интеллектуальный климат.

Тем не менее если попытаться объяснить, чем же «является» антропология, – не в целом, с высоты птичьего полета (пусть к подобным уловкам прибегают авторы учебников, которые играют незначительную роль в формировании или консолидации антропологических идей), но с точки зрения развития одного из ее самых преданных (преданных чему?) паломников, прокладывающего свой путь через ее обещания и разочарования, – рабочими выглядят два подхода: 1) описание трансформаций интеллектуальной перспективы дисциплины, в которые ты оказался втянут; 2) аналогичное описание аналогичных трансформаций условий труда, которые некоторые назвали бы – но я (опять же) не буду называть – способами антропологического производства. Поскольку оба подхода тесно связаны (хотя и не так, как предполагает концепция способов производства), их следует обсуждать вместе. Теория и практика – это не причина и следствие, как думают идеалисты, и не следствие и причина, как думают материалисты. Это разные способы осуществления призвания149.

* * *

Факультет социальных отношений Гарварда в 1950 году был совершенно типичным для своего времени – периода, вопреки его репутации, значительного интеллектуального брожения и новаторства и, в случае социальных наук, прежде всего ощущения того, что наконец все прочно становится на свои места. «„Социология вот-вот начнется“, – сказал человек в громкоговоритель» – так провозгласили маленькие дети Толкотта Парсонса, с важным видом вышагивая по дому, о чем он рассказал, ни много ни мало, в своем президентском послании к Американской социологической ассоциации150. И какое-то время так действительно казалось.