Постфактум. Две страны, четыре десятилетия, один антрополог

Ощущение, что наступает новая эра, было по большей части отражением оживления, вызванного окончанием войны, гораздо более мощного, чем вспоминается теперь, после пяти десятилетий отступающих вдаль горизонтов. Благодаря Закону о правах военнослужащих в аспирантурах начали появляться студенты, прошедшие войну (я был одним из них). Более взрослые, менее образованные, более прямолинейные и готовые идти вперед, чем обычные бакалавры, они привнесли в аспирантские занятия новую серьезность. Профессоров, многие из которых во время войны занимались планированием, разведкой или пропагандой, воодушевляла перспектива вернуться к своим исследованиям, вооружившись реальным опытом, полученным во время службы стране. Казалось, что превращение Соединенных Штатов в мировую державу – в образец мировой державы, – которая восстанавливает Европу, сдерживает Советский Союз, помогает третьему миру стать на путь развития, свидетельствовало о том, что центр образования и науки тоже переместился сюда. И, конечно, тогда мы были богаты; гораздо богаче, чем кто-либо еще. Если ты был в силах придумать какое-нибудь убедительное исследование, ты мог получить на него деньги – в Национальном научном фонде, в Управлении научных разработок военно-морских сил, в Национальных институтах психического здоровья, в Фонде Форда, в Фонде Рокфеллера, в RAND или в Совете по исследованиям в области общественных наук.

Факультет социальных отношений был открыт, не без сопротивления, в 1946 году небольшой группой известных в стране профессоров151, которым было в основном за сорок, недовольных состоянием своих областей и желавших изменить положение дел, внедрив в социальные науки более интегративный подход. Там было четыре подобласти: социология, социальная психология, клиническая психология и социальная антропология. Студентам позволяли выбрать только одну из них, в которой они должны были далее продолжать карьеру, но они были обязаны слушать курсы и сдавать экзамены и по другим подобластям. Начинание, осуществлявшееся под придуманным повстанцами звучным призывом к оружию: «К общему языку в социальных науках»152 («А английский не подойдет?» – поинтересовался один неизвестный остряк), было в высшей степени междисциплинарным. Все продолжалось двадцать пять лет, только около пятнадцати из которых были действительно новаторскими. После, как обычно и бывает, все вернулось в норму.

Как бы то ни было, это была социальная наука во всей ее красе, более неистовая и более уверенная, чем когда-либо до или после. На факультете реализовывался проект построения грандиозной архитектонической «общей теории социального действия», который осуществлял Парсонс, глава факультета и хранитель его духа, – огромная схема из кружочков и стрелок, которую он иногда называл социологическим эквивалентом ньютоновской системы, а иногда – попыткой расщепления социального атома. Действовала психологическая клиника под руководством склонного немного к юнгианству, немного к фрейдизму и в целом эклектичного Генри Мюррея, который занимался систематизацией и проверкой психоаналитических представлений в строго научной манере. Функционировал Центр русских исследований153, которым руководил антрополог Клайд Клакхон, использовавший методы социальных наук (интервьюирование беженцев, контент-анализ), чтобы выяснить намерения СССР и помешать их осуществлению. А еще была Лаборатория социальных отношений, которую возглавлял методолог Сэмюель Стауффер, совершенствовавший статистические процедуры и методы обследования. Проект «Рама», тоже под руководством Клакхона, проводил долгосрочное сравнительное исследование ценностей пяти смежных культур на юго-западе США. Группа, собравшаяся вокруг социального психолога Джерома Брунера, только начинала развивать то, что в последующем стало когнитивной психологией; другая группа, собравшаяся вокруг социолога Джорджа Хоманса, изучала малые группы; еще одна, вокруг стареющего эрудита Питирима Сорокина, пыталась придать его масштабным и довольно искусственным представлениям об исторической эволюции более подходящую для исследования форму.

Для человека, чье предыдущее знакомство с социальными науками ограничивалось несколькими курсами по фискальной политике, выпускной бакалаврской работой с попыткой поженить Фрейда и Спинозу и прочтением «Моделей культуры» Рут Бенедикт, все это было немного чересчур. Однако нащупывать свой путь в этом лабиринте грандиозных возможностей, слабо связанных между собой, а в некоторых случаях даже серьезно конфликтующих, было захватывающим (причем чрезвычайно захватывающим) и рискованным делом. Когда у тебя много поворотов, на которых можно свернуть, мало проложенных дорог и почти нет собственного опыта, даже мелкие решения – записаться на этот семинар, взять ту тему, пойти работать к этому профессору – имели большие последствия: необратимое погружение с головой во что-то громадное, необыкновенное, великолепное и неясное.