Постправда: Знание как борьба за власть

В остальных случаях, как заявил Джордж Оруэлл в выпуске британского демократическо-социалистического журнала Tribune от 4 февраля 1944 г., «историю пишут победители». Неудивительно поэтому, что наиболее сознающий себя современным «революционным» движением марксизм всегда был склонен к приступам «исторического ревизионизма», когда его грамотные приверженцы делали попытки изменить направление будущего, перефокусировав прошлое. В наиболее благосклонной трактовке ревизионизм можно, вероятно, считать более экономным средством достижения того, что в обычном случае потребовало бы кровопролития, а Троцкий называл «перманентной революцией». Политика «перманентной революции» сводится к «квантовому» подходу к истории.

Интересно, что в своем знаменитом споре 1965 г. с Куном Поппер [Popper, 1981] также говорил о собственном критерии фальсифицируемости в том смысле, будто он допускает «перманентную революцию» в науке. Эту аналогию следует понимать следующим образом. Общий запас знаний может расширяться в самых разных – даже противоречащих друг другу – направлениях в зависимости от того, какая именно его часть подвергается в эксперименте риску. Поппер доказывал, что наука развивается только тогда, когда подобные риски принимаются, и неизбежным следствием этого является то, что ученые отбрасывают – или, по крайней мере, подвергают радикально новой интерпретации – то, что ранее они считали истинным, чтобы вступить в горизонт возможностей, открытый таким экспериментальным результатом. Поппер всегда помнил о том, как Эйнштейн стал интерпретировать время не в качестве универсальной константы, а в качестве величины, соотносящейся с инерционной системой координат, что стало возможным в результате эксперимента Майкельсона – Морли. Такая перемена не только позволила свергнуть гегемонию Ньютона в физике, но также превратила упорных противников Ньютона двух последних столетий, в том числе таких ранних защитников реляционных теорий времени, как Лейбниц и Эрнст Мах, из чудаков и угрюмых неудачников в героев-провидцев, чьи работы стали перечитывать в поиске подсказок, позволяющих понять, что могло бы последовать за эйнштейновской революцией [Feuer, 1974].

Различие между Куном и Поппером в вопросе о роли революции в науке можно прояснить разницей в их подходах ко времени, а именно в категориях хроноса и кайроса, двух греческих терминов, которые христианские теологи порой используют для противопоставления нарративных конструкций Ветхого и Нового Завета. В хроносе нарративный поток управляется генеалогической преемственностью, тогда как революции представляют собой временные разрывы, быстро исправляемые для того, чтобы поток восстановился. Так, порядок книг Ветхого Завета следует порядку патриархов и династий. Именно в этом духе выполнена куновская историография науки – парадигмы порождают нормальную науку, но иногда они прерываются самопроизвольно возникающим кризисом, приводящим к революции, результат которой сам, в свою очередь, служит восстановлению естественного порядка. И наоборот, в кайросе имеются повторяющиеся фигуры, которые составляют нарратив, но не базовый нарративный поток, поскольку мировой порядок может время от времени твориться заново. Так, Новый Завет начинается четыре раза, и в каждом из Евангелий представлено свое описание того разрыва, которым стал Иисус, а все остальные книги, за исключением последней, представляют более или менее параллельные линии рецепции учения Иисуса после его смерти, и почти все они намечают другие разрывы в будущем. И представление науки в качестве такого подхода, который может быть актуализирован в любой момент ради реконфигурации всего того, что предшествовало ему или последует за ним, является, скорее, попперовским.