Постправда: Знание как борьба за власть

Когда Пастер утверждал, что открытие идет на пользу только уже подготовленному разуму, он имел в виду такой разум, который не стеснен академическими предрассудками, а потому открыт более широкому горизонту реальности, включая 80% работ, которые уже представлены в научной литературе, но обычно никем не замечаются. Мысль о том, что академия может быть источником предрассудков, восходит к критике средневековых схоластов как производителей «идолов разума» у Фрэнсиса Бэкона. История современного университета, начавшаяся с ректорства Вильгельма фон Гумбольдта в Берлинском университете в начале XIX в., может пониматься в качестве относительно успешной попытки оправиться после наезда Бэкона на академиков как источников торможения, а не агентов интеллектуального просвещения.

Здесь стоит отметить, что на протяжении двух столетий, разделяющих Бэкона и Гумбольдта, то есть в XVII–XVIII вв., университет все еще, как правило, считался прославляемой профессиональной школой, задача которой – воспроизводить правящие элиты общества, то есть юристов, врачей и духовенство. Эти профессии первоначально были бастионами преемственности, защищающими от перемен. Гумбольдт сменил инерционный образ университета на более динамичный и прогрессивный, сделав передовые исследования частью обычного образовательного процесса, чтобы будущие лидеры – сегодняшние студенты – не занимались впоследствии бездумным копированием прошлого.

Тем не менее я говорю о «наезде», поскольку нам сегодня известно – как, вероятно, было известно и самому Бэкону, – что не все средневековые схоласты соответствовали его влиятельному стереотипу. В частности, члены францисканского ордена (например, Роберт Гроссетест, Роджер Бэкон, Бонавентура, Дунс Скот, Уильям Оккамский) первыми открыли тот склад ума и тот экспериментальный настрой, отстаиваемые и самим Бэконом, которые предвосхитили многие из «прогрессивных» установок, характерных именно для современности [Fuller, 2015, ch. 2]. Но, как бы там ни было, Бэкон создал стереотипный образ академиков, опирающихся в своей работе лишь на одну из двух книг, через которые Бог общается с человеком, то есть на Библию, но не на природу. Этот стереотип отражал обычное понимание схоластики в те времена. Возможно, если взять наиболее известный пример, расхождение с авторитетом Библии само по себе определило конфликт Галилея, современника Бэкона, с католической церковью.

Сегодня экономисты определили бы все более эзотерическую траекторию схоластического комментирования Библии в качестве симптома «зависимой от пути» и «рентоориентированной» академической культуры, в которой, как только вы открыли источник истины (в данном случае Библию), вы преграждаете ее поиск любому, если только он не прошел тот же путь или же не вступил в контакт с вами, что и является исходной экономической моделью ренты как пошлины, взимаемой на единственной замощенной дороге, ведущей к выбранному вами пункту назначения. Эта модель определяла также контекст первоначальных атак на технический язык (жаргон), который затемняет, а не проясняет мысль, и она же стала одной из предпосылок для придуманного Якобом Буркхардтом термина «Темные века», характеризующего состояние европейской интеллектуальной жизни до наступления того, что он назвал «Возрождение».

В XVIII в. скептический взгляд Бэкона на академическую жизнь получил полное признание, что привело к различным схемам реорганизации академического знания под лозунгом освобождения человека от авторитета традиции. В частности, большую роль сыграло предложение Бэкона обосновать разделение дисциплинарного труда разницей наших психических способностей, дабы максимизировать их стихийную синергию, хотя в те времена нейробиология еще только зарождалась [Darnton, 1984, ch. 5]. Поскольку же Бэкон и его более поздние последователи были по-прежнему убеждены в том, что человек – творение Божье, они были уверены, что только зашоренность других людей, а именно духовенства, контролировавшего университеты, стояла на пути бесконечного прироста знаний и благосостояния, обещанного будущим.

В конечном счете, даже если открытия рекламируются в качестве нового откровения самой природы, обычно не слишком сложно найти несколько прецедентов такого открытия, притаившихся в работах прошлого, на которые никто не обращал внимания. Конечно, каждая из таких работ может оставаться частичной, однако можно добиться их правильной комбинации, из которой выводится инновация. Этого может оказаться достаточно в качестве рабочего определения «подготовленного разума» – подготовленного к научному открытию в смысле Пастера. В таком случае «открытие» – это просто высокотехнологичная версия платоновского припоминания (anamnesis), благодаря которому результат определенного эксперимента подталкивает нас вспомнить то, что мы уже знали, хотя и в неявной форме, а потому позволяет нам использовать с максимальной отдачей «нераскрытое публичное знание».