Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

Он говорил спокойно и уверенно, и эта его уверенность вселялась в присутствующих.

И Алексей Викторович наполнялся уверенностью, вспоминая заветные слова своего учителя Бенуа. Исчезала шаткость – мол, если возьмут Москву, она сгорит, и новый супостат бежит от нее точно так же, как некогда Наполеон. Никакого если! Не возьмут! Отсюда, от каменной твердыни, встанут стальные полки, и железная Германия разобьется об них насмерть.

– Разве можно сомневаться, что мы можем и должны победить немецких захватчиков? – звучал голос с Мавзолея. И на глаза Щусеву накатились слезы. Словно не Сталин, а построенный им, Алексеем Викторовичем, Мавзолей вселял твердую, как он сам, уверенность в грядущей победе.

– Если судить… нетрудно будет понять… – Разбойник-ветер рвал и швырял речь Сталина, но она все равно долетала до сердец всех, собравшихся на Красной площади. – …Захватчики стоят перед катастрофой… Германия истекает кровью… дух возмущения одолевает… Еще несколько… годик… должна лопнуть под тяжестью своих преступлений…

Речь поднималась и разрасталась надо всей Москвой и Россией, а когда оратор подошел к финалу, Щусев и Нестеров в восторге переглянулись, услышав:

– Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!

И не только они, но и все переглянулись. Имена тех, кого после революции считали служителями класса поработителей, звучали теперь как молитва. Великих русских полководцев призвали незримо возглавить воинство. О них уже были сняты фильмы, их уже вернули на славные страницы отечественной истории, но сейчас они засияли во всем могуществе, и с ними не страшны ни метель, ни стужа, ни свинцовая вьюга. Да и ветер в страхе затих, когда Сталин добрался до финала своей речи.

– Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина! За полный разгром немецких захватчиков! Смерть немецким оккупантам! Да здравствует наша славная Родина, ее свобода, ее независимость! Под знаменем Ленина – вперед к победе!

Тотчас большой сводный оркестр заиграл «Интернационал», и многие стали подпевать, в том числе и корреспондент «Юманите», по-своему, по-французски: «L’Internationale sera le genre humain».

А за спиной храма Василия Блаженного с Софийской набережной загремели артиллерийские залпы, будто там подошла несметная рать и салютует: мы уже здесь, мы поведем вас на бой с врагом!

Щусеву показалось, что Минин и Пожарский, десять лет назад перемещенные от здания ГУМа к подножию храма Василия Блаженного, ожили, возрадовались: это их рать подошла к Москве!

Отгремел «Интернационал», и оркестр заиграл недавно появившийся марш «Парад», быстро набравший популярность. Исидор Аронович зашевелился:

– Это Чернецкого музыка, Чернецкого. Вон он и сам дирижирует всем оркестром.

– Господь с вами, – возразил Щусев. – Это Агапкин.

– Который «Прощание славянки»? – спросил Нестеров.

– Он самый.

Марш, сочиненный Агапкиным, с начала войны гремел на всех вокзалах, провожая бойцов на битву.

– А я говорю, Чернецкий, – стоял на своем Француз.

Тем временем войска двинулись и пошли по Красной площади. Они шли мимо Мавзолея и отдавали ему честь, а значит, и ему, Щусеву, тоже. Шли дальше, и староста Кузьма Минин осенял их своею десницей, а Спас Нерукотворный взирал на святое воинство с круглого щита князя Димитрия Пожарского. Снег покрывал шапки бойцов чистой белизной. Маршировали мотострелки и артиллеристы, пехотинцы и ополченцы, зенитчики и моряки. Ветер трепал знамена, помогая им разворачивать свой алый цвет.

Они шли и шли каменными прямоугольниками мимо каменного прямоугольника Мавзолея. Построенного им. Обращали взоры на Мавзолей. Заряжались его твердокаменностью.

Об этом же подумал и Нестеров, глядя на торжественное волнующее зрелище. Посмотрел на Щусева и обнял его:

– Вот теперь… только теперь…

– Полно, Михайло Василич, – тронутый, бормотал Щусев.

По площади пошла кавалерия. Чаще всего в день седьмого ноября копыта весело цокали по брусчатке, но сегодня они глухо чапали, потому что брусчатку замело снегом. Оркестр теперь залихватски играл маршевую вариацию украинской песни «Ганзя». Запряженные белыми тройками, гарцевали тачанки с пулеметами «Максим». Когда они проехали и изготовилась выехать тяжелая техника, оркестр стали двигать плотнее к ГУМу, но Агапкин оставался на своем месте, покуда некий крепкий детина не подбежал к нему, чтобы схватить и оттащить. Зрители засмеялись.

Парад на Красной площади

7 ноября 1941

[Из открытых источников]

– Нет, теперь очевидно, что не Чернецкий, – заметил Француз.

Никто не знал, что автор «Прощания славянки» попросту примерз к брусчатке, потому что в кураже забыл переминаться с ноги на ногу.

По площади двигались грузовики с зенитными установками, за ними пошли грузовики, везущие за собой средние и тяжелые орудия. Завершали парад танки, похожие на маленькие мавзолеи. Тяжелые КВ-1, средние новенькие Т-34, легкие Т-60 и БТ-7.