Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

Вернувшись через три часа домой, он весело произнес:

– Ну что, Маня… Вряд ли арестуют и расстреляют человека, которому поручена полная реконструкция здания на Лубянке!

И, подняв вверх кулак, он топнул и громко вскрикнул:

– Ашташита-ашташа!

– Ашташа, ашташа, – улыбнувшись, с облегчением выдохнула жена.

<p>Глава девятнадцатая</p><p>Парад</p>

7 ноября 1941 года старые друзья Щусев и Нестеров стояли на гостевых трибунах Красной площади в ожидании события, никак не укладывающегося в голове. Война оказалась не такой победоносно-стремительной, как видели ее многие. За четыре с половиной месяца германские войска захватили почти всю европейскую часть России, на юге дошли до Ростова-на-Дону, взяли Харьков, Курск, Орел и Калугу, подступили к Рязани и Туле, захватили Тверь и Новгород, приблизились к Ленинграду и Москве настолько, что гитлеровцы уже спешили праздновать победу. Всему миру казалось, что дни Советской страны сочтены.

Вчера Сталин по радио назвал чудовищные цифры потерь, и сейчас Москва не знала, что делать – идти и тоже пасть смертью храбрых или спасаться бегством, поскольку из столицы массово эвакуировались предприятия и учреждения. Еще недавно, в октябре, столица пережила несколько дней паники, но и теперь оставалась в напряжении.

И вдруг, когда фашистской орде осталось пройти до Кремля менее ста километров, на Красной площади объявили военный парад!

Щусев не ожидал увидеть здесь Нестерова, уж слишком плох стал Михаил Васильевич в эту осень, туберкулез неумолимо вел его к могиле.

Тот портрет, что он начал писать с Алексея Викторовича в самый первый день войны, Нестеров закончил спустя месяц с небольшим – 30 июля. Почти каждый день художник являлся в Гагаринский переулок к 11 часам утра и работал по три, а то и по четыре часа, хотя врачи разрешили ему не более двух часов в день.

Через несколько дней после начала войны, 25 июня, Совнарком СССР издал постановление о сдаче всех радиопередающих и принимающих устройств в ближайшее почтовое отделение в пятидневный срок с целью недопущения использования средств радиосвязи вражескими элементами.

– Это правильное решение, – сказал Щусев Нестерову в те дни. – Вокруг Москвы несколько самых мощных радиостанций в мире, и все они стали приводными маяками для немецких самолетов. В любую погоду, даже ночью, можно по ним найти Москву, чтобы сбросить бомбу. Необходимо все станции демонтировать и отправить вглубь страны. Думаю, руководство сейчас занимается этим вопросом.

Мария Викентьевна с важным видом пробегала глазами по бумажке, что-то дописывая карандашиком.

– Итак, утреннее сообщение от двенадцатого июля, – встала она на середину комнаты. – Наша авиация в ночь на двенадцатое июля продолжала наносить сокрушительные удары по танковым и моторизованным частям противника, совершала налеты на его аэродромы и бомбардировала нефтяные базы в Пло… Плошти.

– Плоешти, – поправил Щусеву муж.

– В Румынии это, – добавил Нестеров.

Мария Викентьевна кивнула, продолжив:

– За одиннадцатое июля наша авиация сбила шестьдесят пять немецких самолетов, потеряв девятнадцать своих.

– Шестьдесят пять! Ура! – воскликнул Щусев. – Бейте их, ребятки, этих червяков!

Нестеров улыбался.

– Пейте чаек, стынет, – Мария Викентьевна указала на стол.

– Слушай, жена, мою команду, – Алексей Викторович поднял вверх указательный палец, – а собери-ка ты нам, душечка, стол, да побогаче. И с коньячком. Да-да. Сегодня же праздник – день святых апостолов Петра и Павла!

– Первоверховных! – добавил Нестеров, видя некоторое замешательство жены старого друга относительно коньяка.

Потом они садились пить чай и вспоминали свою жизнь. Например, как оба учились в Петербургской академии художеств.

– А знаете, кому я больше всего благодарен в жизни? – говорил Щусев. – Не Репину. А Леонтию Николаевичу.

– Бенуа?

– Ему, сердечному. Он мне однажды сказал и твердо поставил меня на ноги: «Если вы работаете над чем-то и вдруг потеряли уверенность, бросайте немедленно. Даже на стадии завершения. Эта неуверенность перейдет в проект и убьет его». И с тех пор, начиная новое, я всегда прежде всего долго пробовал самого себя, чувствую ли уверенность.

– Вы-то учились в девяностые, – вздыхал Нестеров. – Когда там сложился мощный костяк преподавателей. Маковский, Репин, Шишкин, Куинджи. Один ректор Померанцев чего стоит. Его храм Александра Невского в Софии – ого-го! А мне не повезло, я поступил на десять лет раньше вас. Тогда никаких индивидуальных классов не существовало, вертелись какие-то профессора, в большинстве своем европешки. Какая тебе русская самобытность! Учись у Европы и будешь счастлив и богат…

Вспоминали поездки по разным городам мира.

– Конечно, когда я отправился впервые в заграничное путешествие, я млел от красоты природы Италии, Франции, Германии, – говорил Нестеров. – Но всегда отчетливо понимал: все это для тех художников, которые тут живут, а у нас свои нравы, своя природа, а потому и живопись должна быть своя, а не заимствованная.