Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

– А моя первая экспедиция – Самарканд, – смеялся Щусев. – Вот я с тех пор и остался, как вы говорите, хан ордынский. Хотя, конечно, и Европа потом произвела на меня колоссальное впечатление. Я наизусть помню слова Версилова из «Подростка» Достоевского: «Русскому Европа настолько же драгоценна, как Россия. Каждый камень в ней мил и дорог. Европа так же точно была Отечеством нашим, как и Россия. Русским необходимы эти старые чужие камни, эти чудеса старого божьего мира, осколки святых чудес. И даже эти святые камни нам дороже, чем им самим!»

– Святая правда! – соглашался Нестеров. – Вы всю жизнь ворочаете камни, вкладывая в них свою душу.

Так они помногу беседовали. Возможно, больше, чем когда-либо раньше в жизни. Михаил Васильевич уставал, и Лида, которая почему-то симпатизировала ему, как никому другому, брала его под руку и провожала до Сивцева Вражка.

К счастью, Лида была не такая, как ее брат Петр, не сумасшедшая, но как бы не от мира сего. Могла часами сидеть и смотреть в окно или лежать, глядя в потолок, почти не моргая, а иногда ни с того ни с сего плакала. Строго следила, чтобы в доме зря не горел свет, и укоряла нарушителей.

Но была она девушка добрая, любила отца, мать, их друзей и знакомых, обожала брата Мишу и даже Петру Первому прощала, что он в открытую презирал ее и постоянно обзывал дубиной стоеросовой.

Когда Мишу провожали на фронт, его жена злилась, что все остаются, а ее муж уходит:

– Лучше бы Петьку отправили.

Михаил Алексеевич Щусев окончил Высшее инженерно-строительное училище по специальности «инженер-строитель». В отличие от Петра Алексеевича, он считал отца великим архитектором и работал на отцовских проектах. В первые дни войны, как большинство русских мужчин, Михаил попросился на фронт, но ему отказали:

– Если дойдет до тридцатилетних и выше, получите повестку.

Если! Уже в начале июля дошла очередь до тридцатилетних и выше. И старший техник-лейтенант Щусев отправился на фронт выполнять обязанности военно-полевого строителя. С тревогой ждали повестки, теперь с еще большей тревогой ждали похоронки, коих прилетало в московские семьи все больше и больше.

А враг подходил все ближе и ближе, началась битва за Смоленск, а ровно через месяц после начала войны – первая массированная бомбардировка Москвы. И Мишина жена снова злилась:

– Думали, пока мой Мишенька воюет, здесь отсидитесь? Картинки свои рисовать?

– Не слушайте ее, Михаил Васильевич, – стыдился за невестку Алексей Викторович. – Уж очень переживает за вашего тезку. Думает, мы за собственного сына не переживаем.

– А вот не заметно! – не унималась невестка.

В те дни, когда каждую ночь ожидали новых авианалетов, Нестеров и закончил портрет.

– Лучше не смогу, – сказал он сокрушенно. – Мог бы стать настоящим живописцем, кабы следовал одним своим влечениям, а не брал большие заказы. Вот Серов был настоящий живописец, а я доходил до высот живописи, которую люблю и понимаю, только в немногих вещах. Я чувствовал, что в этом портрете мне также удастся быть живописцем. Только это бодрило и увлекало меня. Жаль, что работа окончена.

– И она – само совершенство, – оценила Мария Викентьевна. – Какая звучная гамма халатов. А складки шелка с восточными окаймлениями. Как они красочны и живописны! В этом вихре красок смуглое и бритое лицо Алексея Викторовича в черной тюбетейке кажется строгим и серьезным. Хотя сам он зачастую…

– Вот-вот, – поддержал художник. – Точнее было бы изобразить его смеющимся или как он поет под гитару. Если Бог даст мне еще дней, я изображу его с гитарой и открытым поющим ртом. Смеха не обещаю. Не умею.

Всем стало грустно, что окончились почти ежедневные сеансы и что теперь Нестерова увезут на природу в Болшево, за пределы Москвы, на северо-восток. Окончились беседы и воспоминания, и неизвестно, сколько еще отпущено смертельно больному художнику. В последние годы Михаил Васильевич часто гостил на даче у литературоведа и богослова Дурылина, и теперь Сергей Николаевич снова зазвал его туда. Но весь июль он писал в Болшево, что не приедет, покуда не закончит портрет Щусева.

И вот, с августа он перестал приходить к ним в Гагаринский, уехал в Болшево, а Щусев продолжал работать над новыми проектами.

За два года до войны ему поручили реконструировать известное здание на Лубянке. Памятуя про обещание, данное Дзержинскому в обмен на освобождение Нестерова, Алексей Викторович сразу согласился. Через год представил эскиз Лаврентию Берии, сменившему кровавого Ежова на посту наркома внутренних дел. Берия сделал несколько незначительных замечаний и эскиз утвердил. Щусев приступил к детальной разработке проекта, начало строительства назначили на июнь 1941 года. Надо ли говорить, что стройку мгновенно заморозили.

Но Алексей Викторович продолжал совершенствовать проект, озаренный идеей большей лаконичности фасада и особенно верхней его части, изначально довольно пышной.