Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

– И впрямь козак, – похвалила Мария Викентьевна свекра. – Не побоялся.

Отец любил следить за новыми достижениями прогресса. На его век выпало появление телеграфа и железных дорог, при нем появилась и фотография, поначалу в виде дагерротипа. Один такой висел в доме над диваном в гостиной. Изображал Виктора Петровича Щусева в молодости. А когда телефон появился, папаша вообще был вне себя от восторга. Мечтал:

– Вот установят повсюду эти аппараты, можно будет аж с самим царем поговорить. «Ваше величество, нельзя ли прислать камней и мастеров для строительства высотной кишиневской башни?» – «Извольте. Сколько вам понадобится, любезнейший господин Щусев?»

Наш Кишинев тогда по-прежнему являл собой разросшуюся захолустную деревню. Самое высокое здание – Христорождественский собор. И отец грезил о строительстве какого-то высотного сооружения, башни Щусева, которую он сам бы и сконструировал. Увидел в «Ниве» красивое изображение гробницы Мавзола и говорит:

– Наподобие вот этой усыпальницы, одного из семи чудес света.

«Нива» тогда по всей империи была популярна. Ежемесячный журнал. Мало того, что стоимость одного экземпляра составляла пятьдесят копеек, подписчикам полагалось еще бесплатное приложение в виде книг сочинений русских классиков и альбомов с выкройками. Папаша мечтал:

– Я бы возвел такой же высоченный мавзолей и посвятил его памяти всех русских солдат, воевавших под знаменами Суворова. Ибо здесь, в Бессарабии и Румынии, Александр Васильевич впервые овеял себя славою.

Отец был женат повторным браком, от первого воспитывал дочь Машу. Тихая такая, застенчивая. Батька следил, чтоб никто ее не обижал. Маменька была моложе на двадцать лет с лишним. Обосновавшись в Кишиневе с дочерью и новой женой, папаша сам расчертил постройку собственного просторного дома. Он лично распоряжался его возведением на Леовской улице, в квартале, где селились вполне зажиточные кишиневцы. Большой пятикомнатный дом четырьмя окнами выходил на Леовскую улицу, другими четырьмя – на двор и сад. Между комнат царила просторная каса маре. Так в Молдавии называлась гостиная. С большим овальным столом и мягкой мебелью из орехового дерева, обитой зеленым репсом и отороченной гвоздями с белыми фарфоровыми головками. Окна гостиной выходили на запад и восток. Между ними на фарфоровых розетках висели зеркала в гладких рамах. Под зеркалами стояли столики на тонких ножках. Обстановка, надо сказать, довольно изысканная. По полу стелился мягкий молдавский ковер, а над диваном уже упомянутый дагерротип.

По всему дому привлекало внимание множество гравюр с видами Петербурга в рамках из синей бумаги с золотым бордюром. Главным украшением отцовского кабинета служил портрет матери в несколько наивном вкусе, но очень милый. Его написал местный художник Голынский. Он преподавал в кишиневской прогимназии и был влюблен в маму.

Батьке так понравилось строить, что он возмечтал возвести во дворе своего дома высокую башню, чтоб виднелась со всех концов Кишинева и стала самым выдающимся зданием захолустного городка. При случае он скупал за бесценок или где-то вообще получал даром камни. Их свозили во двор дома, складывали в штабеля. Но в течение долгих лет камни сии оставались бесхозными. На грандиозное строительство у кишиневского мечтателя денег, конечно же, не хватало.

Отец поначалу служил в земстве в чине надворного советника. Любил подчеркнуть: «Что, между прочим, по табелю о рангах соответствует армейскому подполковнику, морскому капитану второго ранга или же казацкому войсковому старшине». Помимо жалованья он имел доход с небольшого имения в Херсонской губернии, так что вполне мог начать создание многодетной семьи. Первым родился Сергей, через полтора года – Петр, еще через два – Алексей. Так что к моменту появления Алеши на свет сестре по отцу Маше исполнилось четырнадцать, Сереже – четыре, Пете – два. Отцу – под пятьдесят, а мама еще молоденькая, двадцати четырех лет. Батька к тому времени служил попечителем кишиневской земской больницы, но прямо накануне Алешиного рождения ушел в отставку. Резко ухудшилось здоровье. Благо пенсия, да и херсонское имение продолжало приносить доход, строить новый дом никто не собирался, а башня – с ней можно и погодить до того времени, покуда не представится удобный случай. Он, смешной, надеялся: вдруг государь заглянет в Кишинев, и можно будет с ним переговорить. Или, опять-таки, рано или поздно – по телефону.

Алеша рос крепким, здоровеньким и молчаливым. До двух лет – ни словечка. Батька пророчествовал:

– Монахом будет, молчальником.

Зато потом ребенка как прорвало. Мамаша смеялась:

– Два года ему потребовалось, чтоб научиться говорить, теперь всю жизнь придется учиться в нужных случаях хранить молчание.

Вскоре даже стало раздражать, особенно отца:

– Алешка! Шо ж ты за такой болботун! От же ж Щусев ты сын!

Еще все смеялись, как Алеша долгое время вместо буквы «р» говорил «ж». «Возьмите меня на жучки», «Петя, давай поигжаем?», «Сежожка, давай божоться!», а больше всего всех веселило: «Папа, а что такое Евжопа?»